Рядом!

      Навигация на Амуре закрывается. Последний день, последний рейс. Дачники подбили итоги: вывезли, спрятали, закопали, укрыли, заперли домики — и прощай, родимая дача, до следующего года. Народ столпился на берегу, ожидая последний теплоход, который, как это частенько бывает, слегка запаздывает. Собственно говоря, это ожидание и сама поездка на теплоходе для большинства дачников — хороший повод пообщаться и поболтать на самые разные темы — от способов выращивания картошки и засолки огурцов до обсуждения последних политических вопросов.       Толпа собралась весьма пёстрая, в основном, конечно, пенсионеры. Молодых мало, однако вот стоит шумная компания слегка подвыпивших парней и девиц, судя по их прикиду, явно не огородников — чересчур модно одеты. Нормальный дачник одевается во что-нибудь попрактичнее или поплоше. Одна из девиц ухитрилась испортить совершенно неподходящую для здешних мест обувь — ботинки на высоченной платформе с тонюсенькими каблуками, один из которых отвалился. Теперь она прыгает возле одного из парней на одной ноге, вцепившись ему в плечо. Тот пытается поддержать подружку в вертикальном положении, облапав её за пятую точку — видимо, для большей устойчивости. Толпа смотрит на них с явным неодобрением. Такие компании обыкновенно выезжают «на природу» чтобы выпить пива или чего-нибудь покрепче и «типа потусоваться» подальше от нудных предков. Они не стесняются закусывать овощами с чужих огородов и вполне способны поджечь что-нибудь по дурости. И, конечно, они попытаются пролезть на пароход, не соблюдая никакой очереди.       — Совсем обнаглела молодёжь. Разве мы так вели себя в их возрасте? — ворчит одна из пенсионерок и для примера безобразного поведения современной молодёжи начинает пересказывать товаркам очередную серию какой-то мыльной оперы. Слушательницы качают головами, поддакивают, печально вздыхают.       — Ещё и собак поразведут. — Это уже относится ко мне и моей Чапе. — От г#вна в городе шагу шагнуть негде! Вон псина какая — огромная, страшная.       Я пытаюсь сделать вид, что не вижу их и не слышу. «Огромная и страшная», стоит только от неё отвлечься, обязательно попытается снять намордник.       — Сама она страшная. — подмигивает мне старичок с барбосом на толстой ржавой цепи. — Лайка? — спрашивает, кивая на Чапу.       — Да кто бы знал, — отвечаю. Чапа сошла бы за лайку, если бы не длинный, чуть ли не до земли, хвост, который она носит как средневековая дама — платье со шлейфом.       — А-а, всё равно — красотка. А мне этого Джульбарса за овчарку продали, и вон что выросло — смесь бульдога с чемоданом. — Старичку явно охота поболтать.       — Зато он обаятельный.       Да, от овчарки у Джульбарса только окрас. Это большой, лохматый пёс на кривых коротких ножках — походка у него совсем как у Чарли Чаплина. Здоровенная башка с короткой широкой мордой и маленькими проницательными глазками наводит на мысль, что в его родословной был стаф или питбуль. Обаяния добавляют большие, торчащие горизонтально уши. Хозяин завозит его на остров на всё лето — чтобы сторожил дачу — и забирает последним рейсом. Сам Джульбарс вовсе не считает нужным безвылазно сидеть на хозяйском огороде. Он шныряет по всему острову, ловит мышей, строит глазки и виляет пушистым хвостом сердобольным дачницам, которые угощают его чем-нибудь вкусным. Может и украсть что-нибудь съестное.       А ещё он ходит на причал встречать пароходы, даже если хозяин здесь, на даче. Неужели расписание выучил?       — Здорово, Василич. С закрытием, что ли? — К очереди присоединяется ещё один мужик с тележкой и огромным рюкзаком. — Что, и кобеля с собой берёшь?       — А то как же? — Отвечает Василич.       — Ты ж вроде раньше здесь его оставлял?       — Дак то раньше, первый год, как его завёл. И то — жена мне всю плешь проела — не бери да не бери, не нужен он в квартире. Я и оставил сдуру.       — И он что же — не подох? Джульбарс, словно в ответ на этот нелепый вопрос, шумно зевает.       — Да как видишь. — Василич рад появившимся слушателям. — Оставил его тут, а он прикинь, в январе месяце в городе объявился. И как только нашёл — ума не приложу. Я ж его щенком сразу сюда завёз, домой не брал. Ну, пришёл он, значит, худющий, как стиральная доска, прям скелет ходячий, а бабка моя опять давай в ту же дудку дудеть — не пускай, гони его нахрен. Грязь, дескать, вонища, и опять же — кормить надо. Вот веришь ли — всю жизнь с ней мирно прожил, худого слова не сказал ни разу. А тут матюгами её обложил. Совсем, что ли, мать твою перемать, всякое человеческое понятие потеряла? Человек собаке друг или как? Собака вон какую дорогу проделал, как только жив остался, а она его — гнать. Тарелку супу уделить пожадилась. Дак пришлось-таки ей соглашаться. Так и живём теперь. Зимой в городе, летом здесь.       Действительно, перейти Амур по льду вроде бы дело нехитрое. Ходят и ездят люди туда-сюда зимой по реке, огороды навещают, кто-то стройматериал завозит, кто-то удобрение или газовые баллоны. Для жителей посёлка Уссурийского, больше известного как Чумка, хождения зимой по Амуру в город и обратно — печальная норма… Хабаровск, конечно, не мегаполис, и всё-таки город не маленький. Больше полумиллиона народа, кругом всё забито автомобилями. До того, как Амур встал, соединив город с опустевшими островами, Джульбарсу видимо пришлось кормиться, ловя мышей. Но как псу, выросшему на острове, удалось среди незнакомой ему городской суеты найти дом, где он никогда не был? Наверное, вёл его некий счастливый случай…       Опоздавший почти на двадцать минут теплоход «Москва» под номером наконец причалил к берегу. Дачники, толкаясь рюкзаками, наступая и наезжая друг другу на ноги колёсами тележек, ругаясь, принялись грузиться, спеша занять места на друзей и родственников. Девица со сломанным каблуком тормозит посадку, ухитрившись застрять оставшимся каблуком в щели между досками трапа. Выдёргивание заняло несколько минут. Посадка здесь всегда напоминает взятие на абордаж.       «Москвушка» отчаливает и идёт на следующую остановку, где абордажная посадка продолжается. По берегу мечется крупная грязная дворняга, пытаясь проскользнуть между тележками и ногами в салон теплохода. Брошенная собака каким-то чутьём понимает, что это её последний шанс и что остаться на берегу никак нельзя. Наконец ей удаётся прорваться внутрь.       — Куда? А ну пошла вон! — Матрос пытается её выгнать, но псина уже забилась под сиденья. Некоторые пытаются возмущаться, требуя прогнать её. Другие наоборот, заступаются, и громче всех — Василич, и как ни странно, пенсионерка, ругавшая современную молодёжь. Трап поднят и теплоход отчаливает. Матрос уходит в каюту и собаку оставляют в покое. Что же, бродяга, может и тебе повезёт встретить в городе кого-нибудь, кто не утратил «человеческое понятие»…       Посадочные страсти понемногу успокаиваются, и дачники начинают заниматься своими делами. Кто-то читает, кто-то начинает гадать кроссворды, в конце салона мужики-доминошники с грохотом забивают «козла». Напротив них другая компания сосредоточенно режется в «дурака». Чапа ухитрилась снять противный намордник и засунула башку под сиденье — ей кажется, что так безопаснее. Под табличкой «Провоз собак в салоне запрещается» сидит толстая тётка с толстой таксой на коленях.       «Москвушка», подгоняемая попутным течением, резво бежит к городу.