Смешные и жуткие сказы

Говорят люди, что была когда-то где-то в далекой стране на диком-диком западе, в цивилизованных Европиях, одна больница, куда честным людям попасть хуже, чем в тюрьму. Да, впрочем, и была эта больница все равно что тюрьма самая настоящая, страшная и безвыходная. Потому как была это не обычная больница, а психушка. Сажали в эту психушку и честных людей, почему-либо властям неугодных, и тех, кто могущественной мафии дорогу перешел, и многих еще невинных. Однако попадали туда иногда по ошибке и самые настоящие маньяки. Ничей язык уж не поведает нам, какие гнусные дела и зверские ужасы творились за толстыми стенами и решетчатыми окнами старинного здания, что стояло за высоким забором, среди мрачных лесистых холмов. Потому как те, над кем это учинялось, мертвы давно и закопаны там же, на кладбище при психушке, даже без надгробных камней, а те, кто изобретал и исполнял все страшные дела, давно уж сменили место работы, живут сыто и благополучно, а потому наказание за содеянное получать не желают и никогда в своих деяниях не признаются. Но сказывают некоторые осведомленные люди, что бывали иногда из той неприступной больницы случаи побега заключенных, то есть пациентов. То какой-нибудь недодавленный революционер смывался, то нежеланный наследничек-конкурент ускакивал через забор в поисках справедливости… Но случился в той психушке как-то раз такой побег, которому все остальные и вместе взятые не ровня были. Ибо свинтил из этого страшного места не кто-нибудь, а самый настоящий маньяк, кровавый убийца, ужасной силой и ловкостью наделенный. Долго скрывался он от полиции, прежде чем все же попался, много ужасных преступлений совершил, так что все ужасы, что с ним в больнице творили, были справедливы стократно. Но не сломался этот безумец под страшными пытками и издевательствами, а наоборот, еще злее стал. Держали его в отдельной камере, прикованным за все конечности цепями, а в целях безопасности даже во время мытья и кормления особо прочную смирительную рубашку с него не снимали. Проводили над тем маньяком и опыты секретные, военные, которых больше ни один подопытный не пережил, облучали его всякими излучениями на хитрых аппаратах, химией зловредной накачивали — а ему хоть бы что. Только глядел злобно да скрипел острыми клычищами в наморднике. И вот случился великий ужас — сбежал кровавый безумец, проломил толстую стену своей камеры, снес железобетонный забор пятиметровой высоты, а два километра колючей проволоки с лезвиями, кажется, и вовсе сжевал заместо макарон, даже ударов тока не почувствовав. Прибежала на шум охрана с автоматами, и увидели они, что в стене камеры зияет дыра, а на полу лишь одиноко смирительная рубашка лежит и тихонько пошевеливается в неподвижном безветренном воздухе. Стали люди думать и спорить, как же им такого страшного и зверского маньяка изловить. Долго думали и спорили, но так ничего путного и не решили, потому как сильно боялись ужасного беглеца, да вдобавок не знали, где его по лесистым холмам искать ночью и без собак. Но вдруг раздался между ними голос застенчивый и словно бесполый, деликатно слова просивший. Разрешили ему высказаться, хоть и не понял никто сначала, кому этот голос таинственный принадлежит. И тут вспорхнула плавно с грязного пола смирительная рубашка, изрядно запачканная, но еще крепкая, с длиннющими рукавами и множеством ремней для связывания. И сказала удивленным людям такую умную речь: — Простите меня, люди уважаемые, — говорит им, — что так долго я не являла вам своего разума, под вашими лабораторными экспериментами обретенного. Долго сдерживала я великое зло, но ослабила на миг свою хватку, и по моей вине оно вырвалось на свободу. А если вина моя, то и исправлять ее мне, а не вам. — А как же ты ее исправить думаешь? — спросили ее люди, оправившись от удивления. Однако ж в этой больнице иногда вещи и постраннее случались, так что лишней паники разводить никто не собирался. — Как ты изловишь этого безумца, который, наверно, уже за много километров отсюда убежал по холмам и по лесу? — Знайте же, люди, — ответила рубашка, — что вместе с разумом обрела я и многие иные способности. Сумею я и пролететь по воздуху над холмами, и увидеть цель в кромешной темноте, и унюхать ее на большом расстоянии, получше любой собаки. А когда настигну я беглеца, то отращу себе дополнительные пары рукавов, вытяну их на много метров да свяжу ими его так, что и ухом не сможет шевельнуть злодей. Высказала отважная Рубашка свое предложение по поимке маньяка, которого столько лет она удерживала. Одобрили люди ее план, благословили на подвиг, да и порхнула Рубашка в дыру в стене, бросившись по следу страшного преступника, в холмы убежавшего. *** Долго ли, не долго ли летела Рубашка, однако ж нигде внизу не могла рассмотреть того, за кем гналась, хоть и чуяла его запах, что в воздухе все слабее разносился. Боялась она, что не оправдает доверия, упустит маньяка, тем самым свою вину увеличив. Множество раз виделось ей внизу, в ночном мраке, какое-то зловещее бледное мелькание, происхождения явно потустороннего, но не смела она отвлечься даже на миг от своей цели. Лишь тогда решилась она, когда вместо запаха жертвы в тканевые ноздри ей влез сильный запах свежевыпущенной крови. Молнией метнулась Рубашка к тому месту, где чуялся ей источник ужасного аромата. И увидела она, еще не снизившись, что окончена ее погоня, что найдена ее цель, которую она так упорно преследовала. Но остались теперь от маньяка-убийцы одни окровавленные останки, которые не всякий эксперт опознал бы. А над трупом, непонятными конечностями в остывающих внутренностях копаясь, некий человек стоял, высокий, тощий, в черном офисном костюме и с блестящей белоснежной лысиной. Подлетела Рубашка поближе, стараясь не шуметь, потому как поняла она, что встретила еще большее чудовище, чем то, которое смиряла столько лет. Но не удалось ей остаться незамеченной. Обернулся тощий убийца, и отпрянула Рубашка в ужасе, потому что не имелось у него на голове ни глаз, ни рта, ни носа, ни еще чего-нибудь, чему на голове быть полагается. Всего только белая поверхность была там, как будто скорлупа у яйца, а ниже, на туловище, щупальца бледные шевелились, из рукавов черного пиджака высовываясь и жадно почавкивая. Дернулись страшные конечности, на которых еще кровь беглого безумца не высохла. Устремились они к Рубашке, стремительно в количестве прибавляя и в длину вытягиваясь. И заполонили они своей массой весь воздух, и некуда от них было деваться храброй Рубашке, оставалось лишь в сражение с этими свирепыми врагами вступить. И не струсила она, и стала биться с ордами щупалец, свои новые способности против них применяя. Сначала непривычно было для Рубашки сражение, и враги чуть над ней верх не одержали, но проскользнуло, на счастье, одно из щупалец в ее крепкий длинный рукав, да там и было пленено. Поняла тут Рубашка, как ей страшную тварь обезвредить. Отрастила она себе множество новых рукавов, растягивая их до невероятной длины, и стала ловить в них бледные щупальца и завязывать их сначала морскими узлами, а потом бантиками и косичками, для надежности. Вскоре пленила она все конечности своего врага, а затем и до тулова и головы его добралась. Связала она мерзкое шипящее чудище рукавами и ремнями, довела до полной неподвижности, подхватила свободным рукавчиком растерзанный труп своего прежнего носителя и полетела, довольная, обратно в больницу. Как она вернулась, про то история не рассказывает. Однако ж доподлинно известно, что труп маньяка прикопали на местном кладбище, предварительно официально смерть засвидетельствовав, тощего человека с щупальцами на опыты военным сдали, а Рубашку вскорости начальником охраны больницы назначили. И с той поры ни одного побега оттуда больше не случалось.