take my hand, baby

да, когда ты рядом, дома я ©

По дорогам ещё с утра осень лучами октябрьского почти негреющего, а у Лухана остывает кофе на тумбочке. Сквозь шторы можно разглядеть осыпающийся золотом мир, а на экране почти дохлого телефона (слабая зарядка, надо бы купить новую) сообщение – Сехуну не спится с утра пораньше, и он зовёт гулять с осенью, деревья в жёлтый окрасились, красота, хён! А хёну смешно, и кофе язык обжигает, и свитер уже на плече – хён почти готов. Времени почти девять, и Сехун пишет "я тебя вижу", а Лухан по-идиотски раздражается на эти прятки, ведь людей на площади катастрофически дофига, а зрение не позволяет выхватить из толпы знакомую куртку. А может он и не в куртке сегодня (и если да, то можно с чистой душой отвесить ему подзатыльник, ведь сейчас дико холодно). И, да, подзатыльник обеспечивается, ведь куртка забыта в прихожей, пальто никакого нет и в помине, Сехун вообще в одной лишь майке и накинутой сверху кофте, что равняется возмущённому и утверждающему "ты одурел совсем". Просто осень в этом году дурацкая, воздух вообще пахнет снегом и словно вот-вот, на днях, рождество и какие-никакие сугробы, и в девять утра холодно так, что у Лухана краснеет нос. Сехун ворчания выслушивает, обещает (больше в шутку, но он может и серьёзно), что в следующий раз запихнёт себя в пуховик и дополнит наряд сотней шапок, а сейчас – пошли, я покажу тебе все прелести осеннего Сеула, хватит уже ныть, хён. Хён начинает ворчать, что он не ноет (ну вот ни капельки, да), но затыкается лишь тогда, когда его за ладонь тянут в сторону остановки через пару пешеходных. Лухан только с третьей пары и у него ещё две (ох уж эти перерывы в два с лишним часа), и, конечно, можно успеть устроить царский обед, но – ха, есть пара пачек рамёна. Обед будет готов через плюс-минус десять минут, а ещё надо сыпануть корма соседскому коту, что приходит на балкон поваляться в пыли (похоже, у Лухана в этом месте скопление хорошей энергии, ну, знаете, кошки чувствуют такую дрянь, а Лухан читал об этом когда-то в газете, вот и запомнил), а на экране посвежевшего от дозы зарядки телефона сообщение – Сехуну не сидится на заднице ровно и он тащит торт и буду через двадцать минут, угостишь чаем, хён? У хёна дёргается правый глаз, а по лицу расползается нервная улыбочка, ведь за спиной, стоит только повернуться от подоконника, жуткий бардак, и это скопище вещей не раскидать по углам даже за два выходных дня, что тут какие-то жалкие минуты! Лухан решает забить и слинять на кухню, чтобы греметь чайником, да и что, Сехун бардаков, что ли, никогда не видел. (Хотя, конечно, хотелось бы выставить себя перед ним в лучшем свете, но не всё коту масленица). Но Лухан всё равно успевает затолкать под кровать все носки и боже, чего тут только нет, до того момента, когда за порогом Сехун, что под трель звонка и тортиком в правой руке. С дико аппетитными на вид вишенками, миу. Проходи, дорогой гость, и нет, не смотри в комнату. Лухан добросовестно расходует нервные клетки, вышагивая зигзагами по комнате в ожидании ответа на своё сообщение (ну, а ещё неделю назад он засел по ночам пересматривать Наруто, и, чёрт, почему же Учиха-младший даже спустя столько лет всё ещё мудак больше чем наполовину), и грызёт собственные губы. На третьем оторванном малюсеньком кусочке кожицы он начинает думать, что они вкусные – ну, в плане, словно блюдо, а не то чтобы можно было бы пойти и кусать за губы всех подряд; а на пятом шарахается к зеркалу, потому что – ну и кто тут ещё мудак; Саскэ падает с пьедестала, потому как губа распухает кровавой каплей у Лухана, а не у красноглазого. Лухан жмурит правый глаз и открывает новое сообщение прежде, чем тупой стандартный перезвончик заведёт шарманку по третьему кругу, и, ну, да, это Сехун, он согласен прогуляться до макдака, и он пишет, что вот прямо сейчас уже с автобуса и шагаю от остановки, ты готов, хён? Хён прижимает к нижней губе вымоченный в ледяной воде край полотенца и жалостливым взглядом скользит по отражению в зеркале, отмечая, что на нём почти ноль одежды. Нет, хён не готов, но свитер с кресла хватает и запинается за брошенный в спешке (ещё с утра) моток грязных футболок (они не дошли до пункта назначения в виде кучки у стиральной машинки) по пути в ванную. Сехун в куртке (а фигли, ветер такой, что в футболочке уж точно щеголять неразумно), а ещё у него настроение хорошее и смеётся он на всякую чепуху. И Лухан на очередном перекрёстке и приступе озираться по сторонам у младшего начинает думать, что вот-вот он улыбнётся (так, что невольно захочется поднять табличку "умираю, стап ит") ещё раз и начнёт с воодушевлением бормотать о том, что мир прекрасен, и что он хочет и готов сделать его ещё более сказочным, и что в чудеса стоит верить – и к хёнам это тоже относится, да-да. И Лухан вдогонку думает, что тут же согласился бы, яро бы кивал и даже предложил бы свою кандидатуру для спасения мира волшебством – серьёзно, за этим парнем куда угодно можно. И хочется. А Сехун и правда смешной, и куртку расстёгивает, и рассказывает о производстве кисломолочных продуктов в промышленном масштабе, да так, словно написал об этом серию справочников (хотя на деле он просто слишком много зависает в интернете). В одном из тихих закоулков Сехун неожиданно тянется переплести пальцы – свои и Лухана, вместе, – и смотрит в глаза и так по-детски наивно спрашивает: "мы же вместе?". А Лухан, хоть и знает этого парнишку всего ничего, пару раз встречались в компании общих друзей, выбрались на пару прогулок (свиданий, как считает Лухан), и, агрх, он школьник же ещё и хрен знает, что там у него на уме вообще, – всё равно кивает, подтверждает "да, вместе" и улыбается (так, чтобы Сехун понял, что это не пустые слова). Фонари по цепочке гаснут, асфальт шуршит поздней моросью, а Лухан почти уже спит, завернувшись в одеяло до самых глаз. А телефон с почти севшей батареей ворчит по тумбочке вибрацией, выдавая на экран сообщение. Сехуну не спится, и он зовёт прогуляться под тихим осенним дождём – не бери зонтик, хён, давай мокнуть! Хён спустя десяток минут выбегает из подъезда в лёгкой ветровке и пока сухих кроссовках, а его уже дожидается Сехун, спасаясь под козырьком от безумного полёта холодных капель (одному мокнуть не в удовольствие). И Лухан с чистой совестью дарит ему подзатыльник, потому что тот ночью один в (почти) незнакомом районе, и весь мокрый, и вдруг простудится, и – ну дурак же, дурак. А Сехун шаг вперёд делает, тянет к себе за рукава и легко целует хёна, что уже приготовился выдать гневно-справедливо-воспитательную тираду. А потом улыбается (так, как ещё никто Лухану не улыбался), и тянется чуть вперёд вновь, сталкивая холодный нос с тёплым и завлекая в поцелуй. И Лухан прощает ему прогулки в одиночестве, мокрые щёки и волосы, природную наглость, отсутствие привычки заглядывать в прогноз погоды. И всё остальное. Заранее.