Персональный кинк

      Он лишь совсем недавно понял, что перчатки были чем-то вроде последнего барьера.       Даже шарф, который Брагинский таскал на себе, практически не снимая, в те самые – особые – минуты можно было размотать, добираясь до чувствительной шеи хозяина, но руки – ладони, пальцы, запястья – в касаниях оставались всё так же защищены плотным слоем «чёртовой» кожи.       Джонс пытался язвить по принципу «без порток, но в шляпе», пытался картинно дуться – но с Иваном это было совершенно бесполезно. На надутые губы он просто не реагировал, на приколы мог съязвить не менее обидно либо чисто по-русски трехэтажно обложить.       Бесило неимоверно.       Бесило тем более, что даже под этими ... «искусственными» касаниями тело ныло сладко и беззастенчиво, беспардонно посылая в задницу любой хозяйский порыв подкрепить обиду делом и прервать контакт.       Снег валит валом с самого утра. Плотная, крутящаяся на ветру масса стоит в воздухе белой стеной, накрывая город толстым слоем абсолютного кошмара для автомобилистов и муниципалитета, который истерично стягивает к «месту катастрофы» все снегоуборочные войска. Тех явно не хватает. Редкие прохожие спешат побыстрее попасть из точки А в точку Б, чтобы окончательно не превратиться в снежных баб, которые снег лепит из них небрежно и с потрясающей скоростью.       Под низким бетонным мостом – достаточно темно, но относительно спокойно. Иван достаёт сигареты и, хоть спичечный огонёк мотается и мигает, умудряется закурить, выпуская в промозглый воздух сизоватый дым.       Безумно холодно. Альфред глубоко утапливает руки в карманах пуховика и с неодобрением смотрит, как затянутые в тёмную кожу пальцы подносят к чуть потрескавшимся губам белый бумажный цилиндрик.       - Всё травишься? Водки, что ли, не хватает?       - Тебя это раздражает.       Утверждение. Не вопрос. Вот всё у них так.       Ну... Почти всё.       - Ах, ну да, как я мог забыть – «возьму крысиного яда и нажрусь всем назло»!       - Валяй. Только учти – ждут, не дождутся.       Снова наизнанку и снова назло.       А никто и не говорил, что будет легко. Слишком много сделано, чтобы канавка между ними, сперва чертой проведённая пальцем по песку, становилась всё глубже и шире. Время от времени швыряемая в давно уже ров горсть земли скорее символична, чем действительно что-то решает.       Тем не менее, обоюдное же упрямство, когда-то расставившее на противоположных полюсах бытия, точно так же не даёт и разойтись. Потому что многого из памяти просто не вычеркнешь.       Чадный дым высоко над побережьем. Песок устлан телами. Альфред, крутя в руках лётный шлем, прикусив губу, смотрит на последствия десанта.       Слишком... Их слишком много... Крауц уже проигрывает, но огрызается так же зло и неистово, как до этого вгрызался в плоть Европы.       Сзади – шаги. Немного тяжёлые, но чеканные и твёрдые. И он, не поворачивая головы, уже знает, кто идёт.       Брагинский – шинель в копоти, растрёпанная пепельная башка перехвачена по лбу старым бинтом – останавливается рядом, обводит глазами панораму.       - Вот... - ломко произносит Джонс.       Некоторое время они просто стоят бок о бок. Потом русский, ни слова не говоря, неожиданно разворачивает к себе лицом, зубами сдёргивает одну перчатку и прижимает руку к расцарапанной щеке американца.       Последнее время очень часто говорят, что их – Америки и России – потери в той войне просто не сопоставимы. Но для Ивана никогда не было величин – все потери, большие ли, малые, он до сих пор воспринимает одинаково болезненно. И тогда, на берегу, сделал единственное, что мог – показал, что понимает. Ведь не в числе дело.       По коже – сухой обволакивающий жар, успокаивающий и ровный. Давным-давно он брал из этой ладони ежевику – одними губами, сперва по ягодине, довольно жмурясь и дурашливо чавкая, потом всё быстрей и быстрее, помогая языком, сильно стискивая рукой запястье.       Давно...       Изо всех сил вжать щёку, стараясь полностью вобрать всё это почти обжигающее тепло, почему-то вспоминая, как когда-то в ещё более запредельные времена, когда он, маленький, отчаянно ревел, напуганный грозой и уродливыми тенями, мотающимися по стенам под грохот и гул, похожим жестом клал ладонь на его голову Артур.       - Я не... - бормочет. – Я сделаю так, что... Чтобы мои парни больше никогда... Никогда...       Брагинский снова подносит руку ко рту. Перчатка легонько касается губ, и память услужливо разворачивает картину, когда в одном из парижских кафе он точно таким же жестом подсовывал энергично жующему Альфреду кусочки круассанов, совершенно искренне поражаясь вслух, как тот успевает столь быстро «мести» и не давиться. А потом в закоулках Монмартра зажимал ему рот – во время секса американец постоянно ведёт себя шумно. Настолько шумно, что даже привыкшие ко всему парижане возмутились бы.       Всё это – не снимая перчаток.       Он пытался кусать за ладонь, зацепиться зубами, сдернуть, порвать... Добраться. Но добивается лишь того, что пальцы сжимаются плотнее, а Иван тихонько смеётся. Кажется, его забавляет такая настойчивость. И Джонсу досадно, что даже в эти совершенно интимные моменты русский отчего-то не считает нужным делиться тем восхитительным теплом. Хотя, казалось бы - куда больше, если тела и так плотно прижаты друг к другу, горячие, сильные.       Недолгая оттепель...       Безапелляционно выдернуть сигарету из пальцев, кинуть под ноги.       - Хватит. И этими прокуренными губами он собирался меня целовать!       Бровь приподнята:       - А я собирался?       Фирменная наглая ухмылка:       - А куда ты денешься?       Жирный чадный дым. Сырые джунгли если уж загораются, то горят яростно и ядовито. Химическая отдушка в воздухе раздражает слизистую, но они упрямо преследуют друг друга.       - То есть, вот так ты теперь делаешь, чтобы твои парни – не? - На губах русского сардоническая усмешка.       - Это для тебя жизнь собственных людей – разменная монета, чёртов комми, - зло огрызается Джонс, перекатившись по хрустящему пеплу и укрывшись за корнями.       В ответ – холодная презрительность:       - Зато они не забывают её истинную цену.       Насрать. Если потребуется, он накроет напалмом каждый клочок проклятой земли, только чтобы где-то далеко в ещё одну дверь не постучали медленно и с заминкой: "Простите, мэм..."       Кислотная кромка зарослей дрожит и неровно дёргается, словно переменная эквалайзера под колотящуюся в его наушниках музыку.       - О, да! – хохотнуть в ответ, выстрелить, перекатиться, - Это мы все очень хорошо заметили по Соловкам, Vania!       - Разумеется. Только их вы видеть и способны.       Сухой шорох и неожиданно появившаяся прямо напротив высокая фигура. КАК?! Когда он так быстро переместился, вырастая из травы, словно сука-вьетконговец?       Нож в руке русского ловит вскидываемый револьвер за дуло, отводит в сторону, удар в диафрагму, удар под ремень, пальцы на шею и спиной - в арековую пальму.       - Не лезь к моим друзьям, Джонс. Правда, не лезь.       - Да пш-шёл ты, ублюдок...       В фиолетовых глазах острая усмешка.       - И всё? Что ж так хило-то? А впрочем... Понимаю. Ты ведь это уже чувствуешь, да, Джонс? Чувствуешь, что НЕ ПРАВ.       Ну да. Невозможно не чувствовать этот «Поход на Пентагон», эти многотысячные митинги, охватывающие всё больше и больше собственных городов. «Нет войне!» «Милитаристы, прочь!» «Верните наших детей!»       - И напалм не помогает. Да, Альфред?       Скрип искусственной кожи.       Лучше бы он его голыми руками держал, плевать, что за шею. А так – словно замараться боится.       С-сука.       Собственная бешеная ярость.       Но напалм действительно не помогает.       Героин – тоже.       Тем слаще был реванш. По крайней мере, так казалось сперва - когда «вот и всё», когда «теперь – мой», а главное «что захочу».       Замызганность дома Брагинского, серая неприглядность и явная запущенность неприятно поразили триумфатора, хотя заходил с полным торжеством в душе - «ну, чья идея победила?».       Блуждал по пустым комнатам и всё никак не мог найти хозяина, пока тот сам его не нашёл – почти опустив на голову обрезок какой-то арматуры. Но Джонс на пике мощи - реакции мгновенны, движения отточены - уворачивается, ловит на локоть ещё раз взметнувшееся запястье. И, как запоздавшее отражение в зеркале - отвести в бок, удар в диафрагму, удар под ремень и Иван, закашлявшись, оседает на пол, обхватив руками живот.       Присесть напротив, поражаясь сильному, достаточно отвратному флёру смеси табака и алкоголя. Русский мог пить, как не в себя, но ещё никогда не позволял себе пахнуть подобным образом. Да и вид, в общем-то, имел довольно неприглядный – серые веки, глубокие тени под глазами, богатая шевелюра спутана и почти такая же серая, как всё вокруг. Шинель и та висит грязным мешком. Мда. Тоскливо. Всё не так, как надо.       - Хреново выглядишь.       - Да пошёл ты...       Подцепить за подбородок, задирая голову, наклониться близко, заглядывая в мутный ультрафиолет и...       - Фууу, ну от тебя и вонь.       Точно выверенная доля насмешки и превосходства. О чистоплотности русского легенды ходили.       Низкий утробный рык. Брагинский выворачивается, перекатывается, вновь подхватывает свою железку. Замах, выпад, блок, снова замах, размытое стремительное движение, он словно по земле стелется, как громадный атакующий кот.       Вот! Всё как всегда – конфликт, противник, схватка. Так лучше! Намного-много лучше! Как надо и как задумано!       Ибо трахать безвольную тушку как-то не по-геройски. Другое дело – подмять в поединке.       На пике мощи, да...       Можно даже одежду полностью не сдирать – шинель распахнуть, справиться с ремнём, стащить по бёдрам штаны...       Короткая дрожь, когда Джонс проталкивает в него указательный палец.       - Ммм, да тут и чистки не надо, - ещё один толчок, ещё палец, - ты же пустой.       Вперёд и глубже.       Прошрамленное горло странно вздрагивает. Сглотнул, что ли?       Отнять руку. Ладонью другой провести по волосам. Как можно мягче:       - Когда ты последний раз ел, Ваня?       Молчит.       - Впрочем, неважно.       Глаза цепляются за... И как он забыл?       Чёртовы перчатки.       Наконец-то. Никаких преград. Можно снять спокойно, без лишних препон.       Запустить пальцы за обшлаг, потянуть...       Распластанное тело дёргается.       Обеими руками Иван пытается выдавить ему глаза.       И так – всегда. Друзья – враги. Партнеры – конкуренты. Между жизнью и смертью. Любовью и ненавистью. Холодным расчётом и багровым безумием. Как в тот, последний раз, когда...       Темень под мостом сгущается. Альфред стоит, плотно прижавшись, запустив обе руки под расстёгнутое пальто, макушкой ощущая твёрдый подбородок и вслушиваясь в мерный глуховатый стук, эхом отдающийся в собственной грудной клетке.       - Как рука?       Сухой смешок в зените.       - Нормально. Регенерирует, Горлум психованный.       - Зато никто не окольцует. Никакая Аргентина.       Русский рассеянно наматывает на палец вечно непослушную Джонсову прядку.       - Ты за этим меня из консульства вытащил?       - А есть возражения?       - Ты раздолбай.       - Я имею в виду – существенные.       - Непередаваемый раздолбай.       - И тебя это восхищает, признайся уже.       Американской улыбкой, пожалуй, можно осветить пару кварталов. Иван неопределённо хмыкает.       - У меня мало времени.       - Значит, поторопимся! – хватает за руку, тащит за собой.       Потом – совершенно безумный час. Маленькая, душная комната в дешёвом мотеле (не потому, что жалко денег, отнюдь. Просто нет времени добираться до других), сбивающееся, рваное дыхание, извивающиеся друг у друга в руках тела, пошедшая слепыми пятнами реальность, отражающиеся от обшарпанных стен звуки...       И Джонс не может толком сказать, что именно так сбивает его с ног – эта удивительно непрекращающаяся с годами страсть или то, что, когда берёт обеими руками сильное запястье, запуская под рукава пальцы и касаясь подушечками заледеневшей на ветру кожи, Иван вдруг позволяет стянуть с себя перчатки...