Мне не больно. Просто как-то пусто

      Гилберт несся со всех ног. Спотыкался о кусты, мостовые и пороги, но все равно упорно бежал вперёд. В голове стучала одна единственная мысль, засевшая после того, как немцем была услышана та самая, ошеломляющая новость. И эта мысль отдавалась болью в висках, в горле, трещала в груди и билась о ребра. Мысль, что теперь все сломалось, что все то, старательно хранимое теплыми руками в тёмных перчатках и лиловыми глазами, превратилось в прах и осталось в прошлом. Прошлом, которое, как бы быстро ни старался бежать Гил, уже не вернуть.       Задыхаясь от ледяного ветра и врезаясь на повороте в угол очередного дома, Байльшмидт снова и снова прокручивал в голове новость, которую ещё утром с беспокойством в голосе рассказал ему Людвиг. И после каждого слова мир рушился на куски. А после многочисленные двери, толпы людей, постоянные голоса и бесконечный бег. Как? Как это могло произойти?       Он оставил его одного на такое короткое время. Уехал в гости к брату, всего лишь захотел немного отдохнуть. Как этот проблемный русский умудрился учудить такое?       В горле запершило, то ли от бега, то ли от обиды. И эти, родственнички,тоже хороши. Чем они думали, так поступая? Решали каждый свои мелкие проблемы, совершенно забывая о том, кто дал им крышу над головой и каждый раз дарил заботу и любовь. Что же они за люди-то такие?       Когда на горизонте появился тот самый дом, к которому так спешил экс-Пруссия, в висках застучали последние слова Людвига. И перед глазами как будто тени заплясали; кожей чувствовался холод, тянущийся из дверей.       СССР распался. Союза больше нет.       Только шагнув за порог, Гилберт откровенно фыркнул, натыкаясь на давящую тишину. Обычно шумные и полные толпящегося народа, теперь коридоры казались до невозможности темными и мертвыми. Огромный дом России был пуст. Стены странным образом надвигались со всех сторон. Пройдя быстрым шагом весь первый этаж, Гил остановился перед длинной лестницей, ведущей к спальням. А раньше он и не замечал, сколько здесь ступеней.       Он, скорее всего, сейчас в своей комнате. Закутался в тёплый плед и тяжело дышит, стараясь унять рыдания. Или закрылся в рабочем кабинете и глушит запасы алкоголя, выставленного в серванте у одной из стен. И постоянно бормочет и смеётся, истерично всхлипывает, дергая стаканом в руке.       Ступени повизгивали и пугливо трещали. Да, наверное, он сейчас в самом жалком состоянии за всю свою историю. И единственный, кто останется рядом, будет он, Гилберт Байльшмидт. Просто Великий решил снизойти до простого русского и проявить жалость. Да, так он и скажет ему. Только бы увидеть его, побыстрее бы.       Россия и вправду нашёлся у себя в комнате. Только ни запаха алкоголя, ни сигарет немец не почувствовал. Лишь распахнутое настежь окно да дикий ветер, бьющий по раме и шторам. По полу разбросаны бумаги, возможно важные, возможно нет. Иван лежал на своей огромной кровати, раскинув руки в стороны, и смотрел в потолок. Сквозь распахнутую шинель мерно вздымалась грудь. И большие, похожие на детские, но до боли стеклянные глаза. Безразличные.       Стоять на пороге было не в правилах гордого Пруссии. Да и смотреть, как этот, обычно такой тёплый и до невозможности родной русский, как будто исчезает с каждым вздохом, было невыносимо.       - Эй, Брагинский. Ты живой?       Тишина. Не то чтобы Гилберт боялся ее. Просто она была непривычна. И улыбки нет. Даже осознавая раньше масштабы проблемы и потерь, только теперь альбинос понял, что ему по-настоящему страшно.       Шагнув вперёд, немец остановился перед кроватью, внимательно всматриваясь в застывшее бледное лицо.       - Брагинский, я с тобой, между прочим, разговариваю. Все нормально?       Какая к черту норма? Его дом, его мир разрушился в мгновение ока, и никакие сочувствующие вопросы не помогут. Но ведь Пруссия и вправду волнуется. Пусть и никогда не скажет этого вслух.       - Вань, - широкая ладонь осторожно коснулась холодного лба. Какая разница, что сейчас скажет Гилберт? Все равно ничего уже не исправишь. Остаётся только сжать чужую руку и не отпускать, пока он не начнёт вновь дышать. Ведь Байльшмидт как никто другой знает, каково сейчас Брагинскому, - сильно больно?       Лиловые глаза дернулись и резко заморгали, словно смахивая слёзы. Взгляд метнулся к странно искаженному лицу альбиноса. На тонких, покусанных губах расползлась кривая, болезненная улыбка.       - Гил? А ты почему не у Людвига? У вас все нормально? Ничего не случилось?       Вот она, дурацкая русская привычка. Беспокоиться по пустякам за других, утопая самому в дикой, разрывающей боли.       Гилберт только отрицательно покачал головой, во взгляде проскользнуло блеклое возмущение. Длинные пальцы неосознанно гладили кожу лба у самой кромки волос, задевая мягкие пшеничные пряди, вызывая лёгкое детское недоумение.       - Больно?       Иван удивленно моргнул, незаметно поджимая губы. Но улыбка не исчезла.       - Да не сказал бы. Знаешь, мне даже не больно. Просто пусто.       Русский замолчал и снова уставился в потолок. Он улыбался: улыбался глазами, губами, сердцем и голосом. Но душа плакала.       Рядом прогнулся край матраца. Байльшмидт аккуратно присел у головы, не переставая легонько дотрагиваться до чужих волос.       - Такое ощущение, - Иван глубоко выдохнул, как будто в удовольствии зажмуривая глаза, - словно меня выгрызли изнутри и забыли чем-нибудь забить снова. Будто куклу выпотрошили. Пустота. Мерзкая, кусачая пустота.       Сердце защемило. И все-таки этот непонятный русский невероятно сильный. И такой же гордый.       - Вань...       Лиловые глаза снова посмотрели в красные. Рукой немец дернул Брагинского за подбородок, словно запрещая отворачиваться. Но дернул так легко и нежно, передавая через кончики пальцев беспокойство и заботу.       - Если хочешь... Не стоит бояться этого сейчас. Понимаешь, Ваня? Не стоит.       Россия лишь полностью повернул голову в сторону Гилберта; снова стало мелькать безразличие. Эта дикая пустота снова поглощала его.       С очередным тяжёлым вздохом Байльшмидт согнулся пополам. Сильные руки неумело обхватили большого Ивана поперёк груди; шмыгающий нос уткнулся в мерно дергающийся живот. Белые волосы мазнули по блеклым пуговицам.       - Если надо, поплачь, Вань. Легче станет. Я... Я буду рядом. Обещаю.       С боку зашуршала простынь. Через одежду почувствовались холодные ладони, крепко зацепившиеся за ребра. Где-то в районе бедра, уткнувшись в ткань свободной рубашки, тихо засмеялся Иван.       - Спасибо, Гил, - объятия сдавили сильнее, смех перешёл в судорожные вздохи. - Правда, спасибо.       За окном выл ветер, а Гилберт улыбался. Просто сжимал периодически вздрагивающее, зарывшееся в его бок тело и улыбался. Он чувствовал себя нужным. Все проблемы будут решены, пройдёт время, и раны затянутся. А он обязательно будет рядом. И если потребуется, будет каждый раз продолжать обнимать его и каждый раз доказывать, что они живые. Оба живые.       И эта дурацкая пустота отступит. Обязательно отступит.