absolutely true

Анжольрас задумчиво щелкает себя пальцем по губе. Анжольрасу кажется, что из-за этого его виски страдают морской болезнью, у Анжольраса странное ощущение реальности (интересно, так ли чувствует себя Грантер, когда напивается, хотя при чем тут он, не в нем дело) – наверное, из-за погибшего окончательно режима сна. Анжольрасу кажется, что все как-то не так, будто мир сошел с накатанной дорожки – с верной, то есть, то есть с той, которой надо, которая приведет к переменам – положительным – будто мир покатился не вовсе в другую сторону, а чуть провалился, будто дорога осела, насыпь железнодорожная расползлась совсем капельку, и мир катится почти там же; точно там же, где раньше была его тень. Все так же, как было, и неуловимо – не; Козетта бы сказала на это что-нибудь об энергетике, о восприятии, хотя при чем тут эта странная чересчур аристократичная хиппарка («аристократичный революционер – лучше, ага» - хихикает в голове маленький (поселившийся?!) там Грантер); мир неуловимо непоправимо кардинально переменчив, и цепляющемуся за свои принципы и устои Анжольрасу тяжело, ему сложно привыкается, он старается не показать, старается – но выходит так, как выходит, то есть не каждый чертов раз абсолютно хорошо. В какой-то момент Анжольрасу кажется, что государств не существует, что его возлюбленная Патрия, Франция, оплот – наваждение, выдуманные границы, в которых он собирается лечить мир и людей от злобы и несправедливости, чтобы не распыляться на целый земной шар; что Франции нет и не было, что все это исконно его – круассаны, кофе, триколор, мостовые, фонари, придуманная любовь придуманного города, Александр Дюма, вся эта пехота-кавалерия – плоды фантазии, но это же не так, это же не может быть так?.. У Дюма (тьфу, Дюма – не часть тебя), у Анжольраса вызывает серьезные сомнения то, что находится за пределами его комнатки, было или не было, будет или не будет. В голове Анжольраса смеется Грантер, Грантер улыбается и смотрит своим запуганно-искренним зеленым; Грантер объясняет кому-то невидимому, несуществующему или скрытому в тумане подсознания – «у нас есть посуда, но нет еды, понимаете, я беру его в жены, в мужья, неважно, я беру его ранним утром на кухне, в смысле, делаю предложение, перестань смеяться, Курфейрак, ты меня бесишь, я не о том, я не рассказываю о таком, это – мое, и его тоже, это не-ка-са-ет-ся». Анжольрас не думает, что это имело место быть, они живут где-то на разных концах города, района, улицы, точно не вместе, точно не так, чтобы делать предложение ранним утром, точно без детей и общей собаки. То есть собака есть, но собака есть у Анжольраса, насчет Грантера ничего не ясно, есть ли у него собака или он перебивается без, а собаку Анжольраса втайне зовут Амадеем, и не совсем понятно, почему; собака Анжольраса лохматая и не совсем черная, пегая какая-то, странная, и, вообще-то, пёс; Грантер называет его, Анжольраса, непонятным «anor», говорит о созвучности этого самого непонятного с кое-чьей фамилией, улыбается излишне, в самом деле, нежно, акварельно как-то, непростительно совершенно. У Грантера кофе варится в ковшике, потому что турки нет, потому что он не так педантичен («аристократ-революционер!»), как Анжольрас, в свое время потративший последние деньги на; зато у Грантера качественный кофе, а у Анжольраса как придется, потому что времени бежать в дальний магазин слишком часто нет. Анжольрасов пес всегда сидит-лежит-влюбленно смотрит рядом с ним, он как будто пришитый, он спит всегда на расстоянии полутора метров, иначе не спит вовсе, интересно, он ждет сутками, когда Анжольрас ночует не дома? Интересно, Грантер спит ли вообще, ведь Анжольрас всегда ночует не дома, не дома у Грантера, как же ему спать, хотя он же не пёс, но как же ему спать?.. Анжольрас не спит, он не спит никогда, отрубания под утро или вечером сном назвать сложно, они не длятся дольше четырех часов, Анжольрас не спит без Грантера, без Амадея, без кофе, тьфу ты, читать, читать, читать… В голове хихикает пьяная – здрасте-приехали-Эпонина, Эпонина хихикает о том, что тот, кто любит весь мир, не любит ее, относится к ней никак, любит ее неправильно, не так, как нужно; Анжольрас примеряет на себя эти ее слова, как алый пиджак, алый-малиновый, Грантер говорил, что малиновый, или Эпонина говорила – эти слова ему не идут, не подходят, не про него, Анжольрас не любит мир, он обожает несуществующую Патрию, желает ей всяческого счастья и уезжает куда глаза глядят, в просевший мир, в ночной летний дождь, в ковшик с кофе, в зелень… Грантера нет, Эпонины не было никогда, хиппарка-Козетта его не знает, в глаза не видела, Анжольрас пугается, вскакивает Амадей, Анжольрас ищет, ищет-ищет-ищет, находит телефон, наугад (почти) жмет куда-то, Анжольраса встречают короткие гудки, затем – длинные, телефон превращается в старинный, окно вытягивается и обрастает кружевными шторами, его скоро казнят, рассвет окрашивает серое небо алым… Голос в трубке грустный и ласковый: - Ты правда не ошибся номером? Голос в трубке самый настоящий на свете. Где-то на другом конце несуществующего провода Грантер гладит светлого гордого кота, и Анжольрас улыбается: - Не ошибся.