Ночь. Просто очередная ночь.

Многие люди представляют себе ад как море красной кипящей лавы. Она бурлит, взрывается тяжелыми пузырями и очень похожа на кровь грешников. Где над закованной в цепи душой будут смеяться черти и протыкать насквозь духовную материю острыми вилами, заставляя сожалеть за то, что вообще когда-то родился и жил. Где предначертаны вечные мучения в пепелище огня, в самой глубине Преисподней. Где Люцифер, ну или Дьявол, Сатана или как его там принято называть, будет погружать души в их собственную тьму, заставлять ее переживать снова и снова, миллионы, нет, миллиарды раз самые жуткие моменты жизни. За те, из-за которых врата рая навсегда закрыты. За те, из-за которых Бог, ну или кто там сверху, сослал тебя на бесконечное наказание в кипящий котел. Саске бы с удовольствием искупался в этой красной густой лаве и согласился бы быть проклятым навечно. У него был другой ад. Ночь. Просто очередная ночь, как и вечность таких же глухих ночей до и после. Глухих, немых, пустых и мрачных. Его личный ад. Очередная бессонница тлела на кончике сигареты, вспыхивая красновато-оранжевым всполохом, превращаясь в пепел. Он, темно-серый, крошился в пыль и оседал на подоконнике. Какая уже сигарета? Пятая? Двадцатая? Или, может быть, сорок третья за эти несколько часов? Саске не считал, его не заботило это. Блок был наполовину пуст, наполовину полон, и ему хватит этого еще на пару дней, а там уж перекинется или стрельнет у кого-нибудь, до зарплаты. Это стало уже чем-то вроде образа жизни – привычка вросла в его легкие и медленно убивала. А ему было все равно, на сколько минут сократится его жалкая жизнь от очередной сигареты. Он не мог спать ночами, а потом перестал пытаться: знал, что не выйдет. Было оглушительно страшно закрывать глаза. И даже ночь не скроет их болезненной красноты лопнувших капилляров. Сначала было тяжело. Он, в собственной кровати, ворочался с боку на бок и дышал глубоко, судорожно. Тяжело. Что-то болело внутри гноившимся нарывом и скручивало калачиком, заставляло обнимать себя руками и качаться в такт тишине. Как в детстве его мать укачивала, когда он не мог заснуть. Но тогда он боялся подкроватных монстров, теней от большого раскидистого дерева под окном их дома и что брат долго не возвращается с гулянок. Но мать никогда больше не будет его укачивать, обнимать и трепать по голове. Так же, как и брат больше никогда не вернется. Все его страхи давно стали явью, изредка напоминая о себе нуждой поднести ладонь ко рту в желании застрелиться. Саске поначалу не мог понять, что с ним происходит. Думал, что легкие болят от сигарет и ледяного колющего ветра, что преследовал его даже в собственной квартире, сквозняками. Но легкие болят со спины, так что причина была не в этом. Сердце? Нет, сердце болит в центре грудины, смазывая ощущения разлома влево. Он не мог понять, думал, что умирает, бегал по врачам, но не добился результатов. Те лишь кривились, говоря забитое: «здоров» и клеймили печать на справках. И Саске терзался неведением до тех пор, пока не понял: болела душа. Он смотрел на правду в упор, но не замечал ее вовсе, убереженный стенами квартиры. Не слышал даже, как дребезжали стекла в окнах: «Ты один». А ночь смеялась в лицо звездами, подмигивала полумесяцем, и зажигала ноющую свербящую боль, одним лишь щелчком пальца. Она гнулась, гнулась в ломанную, впрочем, как и вся его жизнь. Будто вот-вот сломается, но так и не ломалась до конца. Это когда маленькая девочка разбила коленки в кровь, но еще этого не поняла, хотя определенно уже чувствовала. Те жалкие секунды, до того, как будет слышен ее детский плач. И Саске завис где-то в этом моменте на несколько лет неопределенности. Больно? Или не больно? Тогда почему так хочется зареветь навзрыд? Как та самая маленькая девочка? Только вот Саске – не девочка. С чего бы ему хотеть плакать? А глаза закрывать было по-прежнему страшно, хотя он уже привык к бессоннице, коротая ночи на подоконнике, вгоняя сизый дым внутрь. Словно он мог помочь ему заткнуть ту сосущую пустоту, что образовалась где-то под ребрами. Словно он разрешал не помнить, что… в прочем, не важно. Он же забыл его? И Саске забудет. Имеет право. Быть может, когда-нибудь, он сможет вздохнуть спокойно, лечь вечером, закрыть глаза и сладко выспаться, не боясь увидеть его улыбку, отравленную горьковатой виной. Не боясь, что его губы будут шептать: «Прости, Саске». И не боясь просыпаться от собственного крика одиночества на влажных от пота простынях. «Прости, Саске» Словно издевательство. Оскорбление до глубины души. «Прости». Эхо его тихого голоса до сих пор оглушительно витало где-то в комнате, пока сладкий дым сочился и проникал внутрь, выселяя пустошь души. «Прости». Оно заставляло ломать пальцы и царапало горло, до крови, в то время как воспоминания осколками раздирали что-то, что было внутри. «Прости». И Саске вновь брался за сигареты, приказывая себе: «Дыши». И все равно, не смотря на то, что он пытался подавить и убить ЭТО в себе, оно жило, казалось, на зло, еще ярче. Просыпалось, разбуженное ночью, расправляло крылья и жрало Саске изнутри. Как ленточный червь, сосало из него кровь. Аскариды или как их там… не важно. Важным было: «Я тебя не люблю». И в довесок припечатывало битой по голове: «Прости, Саске». Да ему и не важно было! Ему не нужно было быть кем-то важным и значимым. Не нужны были эти грубые губы по замерзшим щекам, жесткие пальцы, которые постоянно трогали его волосы. Не нужны были розовые сопли с клубничными козявками, размазывать которые можно было только в бульварном романе престарелой одинокой бабушке, что вспоминает колыхающую страсть. Не нужны были запахи спермы и духов, Саске бы пережил. Хватило бы звонка на чашку чая, хотя бы раз в неделю, уютные посиделки за односторонними разговорами. Простого: «Как дела» было бы достаточно. Но вместо этого лишь глухая пустота и окурки в пепельнице. Саске нуждался в нем двадцать четыре на семь, помноженное на триста шестьдесят пять в квадрате вечности, в то время как Наруто не нуждался в нем ни секунды. А все почему? Правильно: «Я тебя не люблю». И все аргументы разбивались о холодную сталь его голоса. И Саске уже почти привык к пустоте, но лишь до недавнего времени. Потом стало хуже. А к сигаретам добавилось виски. Зеленая гладкая поверхность отражала его одинокие, потухшие и выцветшие глаза. Он недавно видел его. Просто так, встретил на улице совершенно случайно. Он шел навстречу с такой яркой и ослепительной улыбкой. И Саске казалось, что он смотрит прямо на него. Его сердце забилось в конвульсиях, ноги приросли к асфальту, будто в гудрон наступил. Он не мог сделать и шагу, в то время, как Наруто прошел мимо, чуть задев плечом. Саске обернулся и увидел, как блондин сжимает в объятиях девушку, что, видимо, шла позади него. И тут он понял, что Наруто смотрел сквозь него. И, как оказалось, не узнал вовсе. Именно в тот миг осознание нахлынуло на Саске. Понимание той правды, от которой скрывали стены родного дома. От той истины, на которую он смотрел в упор, но не замечал. В этом мире не осталось никого, кто бы его любил. Кому бы он был хоть немного, но нужен. Очередная бессонница тлела на кончике сигареты, вспыхивая красновато-оранжевым всполохом, превращаясь в пепел. Он, темно-серый, крошился в пыль и оседал на подоконнике. Какая уже сигарета? Пятая? Двадцатая? Или, может быть, сорок третья за эти несколько часов? Саске не считал, его не заботило это. Блок был наполовину пуст, наполовину полон, и ему хватит этого еще на пару дней, а там уж перекинется или стрельнет у кого-нибудь, до зарплаты. Это стало уже чем-то вроде образа жизни – привычка вросла в его легкие и медленно убивала. А ему было все равно, на сколько минут сократиться его жалкая жизнь от очередной сигареты. Хотя, если честно, он желал, чтобы она прекратилась быстрее. Чтобы не было больше четырех стен. Глухих, немых, пустых и мрачных. Просто очередная ночь, как и вечность таких же глухих ночей до и после. Он коротал срок в аду, словно совершил все смертные грехи вместе взятые за один раз. И ни на минуту не становилось легче. Ночь. Она позвала его внезапно и с такой силой, что Саске в ту же секунду соскользнул с подоконника, нацепил обувь, куртку и вышел из дома, манимый притягательной силой волшебных звезд. Они, как веснушки, украшали ночь и делали ее сказочно-красивой. Не мешал ни холод приближающейся зимы, ни отголоски прошлого. Оно замолкло, стоило Учихе выйти из подъезда и окунуться в темноту подруги, что не оставляла его вот уже несколько лет. Она была с ним в его самые яркие и самые одинокие минуты жизни и единственная, если честно, кто остался с ним. Ночь. Он гулял под ее веснушками, любовался подсиненными облаками, что, точно волосы, обрамляли лицо-луну. Он безмолвно прощался с ней, с той, которая сама позвала попрощаться. Нет, конечно же, она окутает землю собой и завтра, и послезавтра, и еще миллионы раз. Только Саске был уверен, что… да не важно. Рассвет мягко опустился на улицы дорог и косые переулки, окутал своим неярким свечением парапет и планшеты недостроек, нерешительно заглядывал в чужие окна и прогонял ночь, когда Саске спустился в метро. Шум приближающегося поезда заставил думать: «А что, если шагнуть?» И он сделал шаг. Противный скрип колес вагонов метро заглушил чужие голоса, заставлял морщиться от звука. Он заглушил быстрое биение сердца, когда чужая сильная рука оттянула его от края платформы. И утопил удивленное: - Саске? - Наруто? Похоже, ночь дала ему еще один шанс на искупление грехов.