Сны

Есть места, в которых Мадара не любит бывать, и, в первую очередь, — это сны Нацуме. Кошмары Нацуме — это всегда тени прошлого, которые вынуждены пробираться к нему по ночам, потому что любовь и друзья постепенно вытеснили их из дней. Бывает, что Нацуме ничего не снится, и тогда Мадару ничто не тревожит. Но есть и другие ночи, вызванные неосторожным словом или особо мстительным ёкаем. Именно тогда Мадара живет чужой жизнью. Нацуме не снятся сны, какие снятся обычным детям. Он не видит монстров с разрисованными лицами и злодеев с резким голосом. Во снах Нацуме с трудом может различить цвета или звуки — потерянный глубоко внутри прожитых мгновений, а не просто вынужденный воссоздавать их. Суть снов Нацуме составляет рассеянный калейдоскоп боли и отчуждения, который отбрасывает серые тени в и так уже темные углы. Когда Мадару засасывает внутрь, он чувствует себя отнюдь не званым гостем на закрытой от всего мира вечеринке Нацуме. Мадара — лишь очередное вмешательство, определенно разрушительное и слишком мощное, чтобы привести к чему-то хорошему. Разум Нацуме мгновенно начинает противиться его присутствию, пытается бороться с ним, как антитела — с внешней угрозой. Но в Нацуме есть нечто большее, чем слова, из которых его пытаются вылепить другие. Странный ребенок. Глупый. Ненормальный и опасный. Эти слова имеют собственную силу, гнилую и ядовитую, но Нацуме силен не менее. Когда приходит Мадара, его крепко обхватывает в тиски, которые наверняка уничтожили бы более слабого ёкая, но на нем они смыкаются с теплотой. Отчаяние и необходимость могут быть такими же сильными, как страх и боль. И поэтому Мадара остается. Он видит сны Нацуме не одним сплошным потоком, а выхватывает лишь фрагменты: беспорядочные и хаотичные, но наполненные одним и тем же оттенком тихой боли. Время тут течет иначе: оно одновременно сжатое и бесконечное. Нацуме в этом странном ярком месте меняется буквально в мгновение ока. Минуту назад — тринадцатилетний школьник с опущенным взглядом... Совсем маленький Нацуме в драной пижамке и со слишком длинными волосами. Он часами сидит молча, привязанный за запястье потрепанной бечевкой к поломанной батарее. С тусклыми глазами, которые больше не видят ёкаев, проплывающих через подоконник. Нацуме вообще с трудом что-либо видит. Он вел себя очень плохо. Длинный белый коридор, усеянный демонически радостными картинками. Клоуны и воздушные шарики, цветы и закаты. Счастливые, улыбающиеся лица с искусственными эмоциями. Здесь есть и другие дети, все с одинаково стеклянными глазами и собственными призраками внутри. Взрослые в белых халатах, строго улыбаясь, протягивают Нацуме полные горсти таблеток, от которых появляются другие монстры, отличные от тех, к которым Нацуме уже привык. Черные капли давно уже прожитой жизни капают с веток, собираясь в волосах Нацуме и стекая по его лицу. Широко распахнутые глаза наполняются ужасом, когда существо — призрачно хрупкое и тихо повизгивающее от чудовищной боли — вдруг испаряется, и длинные, сверкающие в лунном свете зубы вспарывают некогда тонкую шею. Нацуме падает назад и пытается отползти, оцепенело мотая головой. Зловоние смерти и убийства цепляется за его одежду. За одежду и все остальное. Тяжелый звук удара отдается эхом, и Нацуме — ему еще и семи нет — виновато и стыдливо роняет голову. Его открытые плечи предательски трясутся, и он ничего не может с этим поделать. На щеке наливается новый синяк в дополнение ко вчерашним на руках. Если он не будет слушаться, если он не будет делать то, что ему говорят, их станет больше. В него летят пьяные ругательства, и Нацуме сжимается сильнее, пытаясь и вовсе прекратить существовать. — Пожалуйста! — с губ срывается крик. Нацуме кривит рот и в панике распахивает глаза, цепляясь руками за плотные простыни, и комнату наполняет его тяжелое неровное дыхание. Нацуме подбрасывает, он изо всех сил брыкается и защищается локтями. Мадара громко фыркает, ныряя под край одеяла, и лениво взбирается на грудь Нацуме. Там тепло, несмотря на бешено бьющееся сердце. Мадара почти падает, когда Нацуме коротко и резко бьет наотмашь. — Нянко, Нянко-сэнсэй? — тихо бормочет Нацуме, чувствуя на себе чужой вес. Из-за призраков и демонов ему трудно дышать. — Тут слишком холодно, а ты загреб все одеяло, — возмущенно и грубо бурчит Мадара в ответ. Дрожащие пальцы зарываются в его шерсть, сжимая немного сильнее, чем нужно. Мадара чувствует дрожь до самых костей. Даже после пробуждения сны Нацуме задерживаются в воздухе. Хотел бы Мадара, чтобы выгнать их было так же легко, как с помощью Тетради Друзей. Тех ёкаев он может прогнать одной только силой и острыми когтями. Эти же демоны питаются силой Нацуме так же, как его слабостями, превращая их в нечто отвратное и гнилое. Из-за яркого света, который излучает Нацуме, тени становятся только длиннее. Тем не менее, Мадара бы не добился того, что имеет, используя такую незамысловатую тактику, как простое насилие. Есть и другие способы бороться с кошмарами, даже если они работают медленнее, чем движется ледник. — Я сказал, что замерз, — многозначительно говорит Мадара, выжидающе перебирая лапами. Как в ситуации, когда отец протягивает палец новорожденному, так и здесь есть только один очевидный ответ. Нацуме крепче обнимает Мадару, глядя в потолок. Сон еще далеко, и все же дыхание Нацуме понемногу выравнивается. Мадара переступает через остатки своей гордости и делает нечто глупое и неприлично кошачье. Он мурчит. Звук вибрацией проходит сквозь грудь Нацуме, и тот опускает на Мадару удивленный мутный взгляд. В его глазах проскальзывает что-то близкое к теплоте, и то неестественное чувство пустоты, которое несут в себе только самые слабые ёкаи, проходит. Ледник сдвигается на дюйм. Мадара делает вид, что не замечает слез.