Втоптанная в грязь

      Принс Ганс, втайне от всего дворца, направлялся в темницу, к бывшей (он в этом не сомневался) королеве Эрендейла.

***

      Что же, наша законная королева, я дам Вам последний шанс: если ты сможешь вернуть лето по-хорошему, а так же выполнишь ещё пару мелочей, вроде добровольного отречения от трона в пользу сестры и благословения нашего с ней брака, то я тебе, пожалуй, даже оставлю жизнь! Всё равно, колдунью, так сильно навредившую стране, никто и близко не подпустит к трону. Пожалуй, лишь твоя сестра будет тебя жалеть. Ну, а если откажешься или не сможешь, я воплощу свои прежние намерения в жизнь: завтра же тебя казнят на главной площади города. Так или иначе, это королевство будет моим. И тут ты уже ничего не сможешь сделать.       Будем считать это моим неофициальным визитом к тебе, моя высокопоставленная узница. Вот и она, дверь твоей камеры. Фонарь – слабая подмога, но всё же, в его свете видна замочная скважина. Ух, ты, чёрт, примёрзло! Ну, чёртово колдовство меня не остановит, тем более, что в тех оковах из прочной стали ты не сможешь заморозить тут всё и вся! Ну, по крайней мере, я на это надеюсь.       – Почему я здесь?!       А, наконец, очнулась и пришла в себя. Знаешь, "королева", мне не по душе нотки приказа в твоём вопросе.       – Там они бы Вас просто убили! – теперь можно и поговорить, и фонарь мне в руках не нужен. Его я заберу, когда буду идти обратно. Ну, что ты скажешь на мои слова, Эльза?       – Но я опасна для Эрендейла! Где Анна?       А, сама понимаешь, что не можешь занимать трон королевства! Прекрасно, вдвое меньше хлопот! Понимаю, Анна – единственный твой родственник, единственная, кто остался от твоей семьи. Завидую тому, как ты о ней печёшься. Но, к твоему сожалению (я, сам, не жалею о том, что делаю), это ничего не меняет в твоем-то положении!       – Анна так и не вернулась.       И кто сказал, что я – лживая тварь? Я ответил ей дважды, и оба раза – чистую правду! И эта правда тебе, красотка, явно не по душе – не зря же ты от меня отвернулась? Думаю, у тебя больше нет вопросов, я могу перейти к сути дела:       – Может, Вы прекратите зиму и вернёте лето? – это первый пункт из списка. – Пожалуйста.       Это сказал я? Не верю! Хотя нет, почему же? Не знай я себя, то действительно подумал бы, что мне тебя действительно жалко! Похоже, ты как раз поверила в это! Какой же наивной ты оказалась! Вон, какой печальной сделалась твоя симпатичная мордашка.       – Это не в моих силах: я не знаю, как!       М-да, "королева", ты только что подписала себе смертный приговор. Ты хоть понимаешь это? Жаль расстраивать мою супругу, но тебя придётся казнить.       – Скажите людям – пусть мне позволят уйти!

***

      Уйти, говоришь? Да кто ж тебя, опасную колдунью, отпустит?! Хотя, ради твоей сестры, я, пожалуй... Так, о чём это я? Это же неофициальный визит, и можно не лгать, а говорить прямо. С трудом проглотив вертевшиеся на языке слова, я присел на нары, чтобы немного подумать о том, что мне ответить. Ну, а заодно вновь оценил "королеву", то есть тебя, чисто мужским взглядом. Сразу вспомнилось, как я жалел, что был в том твоём ледяном доме не один! Хороша, нечего сказать, и, как и Анна, никем не тронута. А мы сейчас как раз одни...       Видать, я слишком пристально на тебя смотрел. Передёрнула плечами, поёжилась, даже на шаг отступила:       – Что же вы молчите, Ганс? Ответьте же мне хоть что-то!       Меня не обманешь, красотка, я вижу твой страх, проглядывающий сквозь напускную уверенность и строгость. Ты боишься. За Анну, за королевство, за себя. И, да, ты уже боишься меня! И правильно, боишься ты не зря.       – Сядьте, прошу Вас, – похлопал я по жёсткому ложу ладонью, приглашая сесть. – Я здесь неофициально и потому должен Вам кое-что сказать. Без утайки.       – Хорошо, говорите, – как ты осторожно обошла меня, присаживаясь едва ли не в самый угол. С трудом удерживаю серьёзное выражение лица, уж больно ты хороша, а перспектива провести с тобой часок - заманчива.       – Королева, Вы же понимаете, что с Вашим бегством зима не прекратится? Что государство всё равно будет обречено на голодную смерть?       – Но, я... я понимаю! – с какой-то даже надеждой не отводишь от меня взгляда. – Я... я научусь этой силой управлять и я... я сниму эти чары! Только...       – Только к тому моменту половина народа Эрендейла постигнет смерть от голода и холода, а вторая половина сбежит в другие страны! – перебил я. Жестоко, безусловно, но я для того и пришёл, чтобы говорить начистоту, без утайки.       – Неужели... неужели ничего нельзя сделать?! – ты едва не плачешь, Эльза, я же вижу! Ненавижу женские слёзы.       - Ничего. Вы понимаете, королева, Эльза, что я вынужден буду отдать приказ о Вашей казни?       – Казни? – как забегали твои глазки и, всё равно, остановились на мне. Не смотри так жалобно, я и так с трудом держу себя в руках.       – Да, казни. Ведь, если Вы сами не можете управлять этим... – как бы назвать? А ладно, пусть будет: – даром, то это единственный – слышишь, как я подчеркнул это слово? – способ прервать вызванную Вашей магией зиму. Единственный способ спасти страну. Завтра, на рассвете, Вам отрубят голову.

***

      Я вижу ужас в твоих глазах, Эльза.       – И ничего нельзя уже сделать? – страх сводит тебя с ума, дорогуша, как меня сводит с ума твоя чистота и близость!       – Я не могу отменить казнь, – качаю головой. Не спеши с выводами, я ещё не вся сказал!       – Скажи мне, Эльза – я подсел поближе и положил ладони тебе на плечи. – Скажи, тебе страшно?       Зря ты так буйно реагируешь на этот невинный жест, ведь дальше всё будет куда более интимно! То, что я держу тебя за плечи, это лишь прелюдия, расслабься.       – Зачем вы это спрашиваете?       – Если Вы поделитесь, хотя бы и со мной, своими страхами, Вам станет легче.       – Да, я боюсь, – вот, продолжай, твои страхи лишь распаляют меня. – Мне страшно умирать. Страшно подумать о том, что будет с моей сестрой. Что будет со страной. И мне страшно здесь находиться... что вы делаете, отпустите меня!       Всё, маска сползает с моего лица. Я чувствую, как улыбка сама собой растягивается на губах. И вижу, как твои страхи переходят в настоящий ужас. ТЫ не знаешь толком, чем мы сейчас займемся, но чувствуешь это и боишься.       – Я ведь прав, что ни ты, ни твоя сестра, никогда не были с мужчиной, верно?       – Пустите меня, вы меня пугаете! – пустые слова.       – Жалко, что такой красавице суждено умереть так рано, не познав ласки!       – Ч-что вы задумали? Что вы имеете в виду?! Пустите! – напрасно вырываешься, я сильнее тебя, во много раз сильнее. И ты сейчас в моей полной власти.       – Я не могу отменить казнь. – Твои закованные в кандалы руки мне не мешали, когда я приблизил твоё лицо к своему, твои губы к своим: – Но я могу напоследок сделать тебя женщиной.       И чем тебе не нравится поцелуй? А ведь это же самое невинное, чего я хочу! А вырваться не получится – одной рукой я придерживаю твой затылок, а другой обнимаю за талию. Ах, холодок от твоих ручек доходит и до паха, это даже приятно! А теперь приляжем! Да ложись ты, не дёргайся!       – Отпустите меня! Ханс, пусти! Не смей меня лапать! Убери руки! – приглушённо, но всё громче и громче возмущаешься, ёрзая подо мной. Дура, ты этим лишь сильнее меня распаляешь! И твои руки в железном колпаке, которыми ты пытаешься столкнуть меня с себя, тебе не помогут.       – Ну, что же ты? – я уже не контролирую свой голос, мёд с ядом так и капают с моего языка. – Расслабься, Эльза, расслабься и получай удовольствие! А иначе, – Зверь смотрит моими глазами в твои, испуганные и решительные, голубые озёра: – иначе тебе будет очень больно, обещаю!       – Ублюдок! – так и вертишься подо мной, кипя гневом, пока я прикручиваю твои руки к кольцу в стене. – Не трогай меня!       – Дорогуша! Я уже всё решил, что мы с тобой будем сейчас делать, и твоё мнение меня не интересует. Мы здесь одни, – гладкие бёдра приятно холодят ладонь, пока рука пробирается к самому сокровенному, задирая по дороге блестящее платье, аккуратно, даже ласково, – и я намного сильнее тебя. Либо ты по-хорошему мне отдаешься, и тогда я, возможно, буду нежен и чуток, либо я всё равно тобой овладею, причинив тебе немалую боль. Советую расслабиться и получать удовольствие!       – Да провались ты в Ад, ублюдок! – я слышу в твоем голосе клокотание слёз, но ты, сука, всё равно плюнула мне в глаза. Так, пошли панталоны, пошли!

***

      Честно говоря, мне уже надоела твоя возня. Срываю бельё прочь и хватаю за челюсть, пальцами упираясь в щёчки. Смотри в глаза, сука, смотри мне в глаза! Ты ничего не можешь сделать, поняла, ничего. А чтобы ты доходчивее поняла, к чему приведут твои попытки сопротивляться мне, я наклоняюсь к твоему ушку, по-прежнему всем весом прижимая тебя к лежанке, а левой уже пытаясь расстегнуть свой ремень:       – То, чего ты боишься, я сделаю с тобой всё равно, сучка. В любом случае, поняла? Но ты же не хочешь, чтобы вся страна завтра узнала об этом, да? Чтобы это узнала Анна? Чтобы она сказала в этом случае, а? – Вот, кажется, нащупал способ сделать тебя сговорчивей: – Не хочешь этого, верно? Я не хочу рвать на тебе это прекрасное платье, но если ты будешь рыпаться, я это сделаю! И тогда все увидят, что тебя перед казнью кто-то уже пользовал. Уяснила? Ты меня поняла?       Ладно, сочту это бухтение за согласие. Как же хочется поскорее уже начать, дубина просит действия! Если бы ты, сука, не была такой строптивой! Но я тебя укрощу, обещаю!       – Смолкни и расслабься, и тогда я гарантирую, что это останется только между нами! Давай, будь послушной и об этом никто не узнает!       Плачешь? Ненавижу женские слёзы. Я отпустил твоё лицо и встал над тобой на колени. А ты, видать, уже не в силах уже что-либо говорить, кивнула мне. Вот и замечательно! Жаль, что твои руки вытянуты в сторону стены и, чтобы открыть твою прекрасную грудь, мне пришлось бы разорвать платье. Да и сам раздеться я не могу – я потом просто замёрзну. Ладно, желание от этого факта не становится слабее. Вон, дыхание у меня уже какое прерывистое. Но как же раздражает это твоё хныканье! Где... а вот он, мой джентльменский платок! А сейчас я попрошу тебя умолкнуть.       – Ты своими воплями и рёвом нас выдашь, Эльза! – шепчу я, по-прежнему тебе на ушко. – Я-то сдержусь, а ты... открой рот, чтобы я мог его заткнуть!       А девочка стала послушной, боится огласки! Завяжем узелок! Вот и прекрасно, теперь ты будешь шуметь гораздо меньше. Теперь можешь хныкать, сколько влезет. Ножки... не рыпайся, сказал же! Ножки положим ко мне на плечи, вот так! Извини, но ты сама напросилась со своим саботажем: я распалён настолько, что мне не до предварительных ласк. Так что, обойдёмся и без них. Лучше закрой глаза, а то я и вовсе озверею от скопившихся в них чувств: страха, отчаяния, ненависти. Чуть-чуть направлю себя, вот так, да, упёрся куда надо, начали!       Ну что ж, мычи, раз тебе больно. Понятия не имею, как ты себя должна чувствовать сейчас, но меня тёплая кровь девственницы подстёгивает двигаться дальше. Она – не лучшая смазка, но тебе завтра всё равно отрубят голову, так что сойдёт! Я в тебе, я двигаюсь, и это движение прекрасно. Тебе больно? Терпи уж, тебе ничего и не остается делать, как терпеть! Мне вот тоже не слишком удобно держать спину прямой и елозить дубинкой в тебе, словно по сухой доске. Но я бы соврал, если сказал, что это не доставляет мне удовольствие! И мычание, стоны эти, меня уже заводят, а не раздражают!       – Кричи, сука! – полушёпотом-полурыком даю я тебе приказ-разрешение. – Ну же, я знаю, что тебе больно!       Едва ли не падаю на тебя, вовремя опершись правой о стену, левой – о край лежанки. Вон как твои ножки оказались задраны. И всё равно, что платье мнётся! Давай, давай, давай! Я тебя имею, ты – моя, до самой своей скорой смерти. Хоть я и ненавижу женские слёзы, но: плачь, раз уж не смогла расслабиться! А, закусила кляп, напряглась ещё сильнее, лишь бы сдержаться, лишь бы не кричать. Дура, мне это на руку! С трудом сдерживаю смех и торжество. Руки у меня крепкие, сильные, я долго могу быть в этом положении. Хотя с твоим сухим лоном я скоро мозоль натру. Но ощущения всё равно очень, очень приятные.

***

      И, всё же, жаль, что тебе это не доставляет удовольствия. Я вижу слёзы, текущие из твоих глаз, я вижу, как ты жуёшь мой платок, чтобы не кричать, я чувствую твоё напряжение и дрожь. Сам факт того, что я владею тобой, конечно, безумно приятен, но от того, что это не взаимно, я лишен половины удовольствия. Тебе больно, ты ненавидишь меня, но никуда ты не денешься от этого. Всё равно, я чувствую приближение извержения. Скорее, скорее, быстрей, быстрей, ты ведь тоже этого хочешь? Чтобы всё закончилось как можно скорее??? У меня уже дубинку распирает и трясёт в ожидании этого момента. Аах! Вот оно, пошло, пошло семя! Раз за разом, пока не закончится, пока не сольётся всё! Ну, ну, последний раз! Да!       Честно говоря, я тобой овладел так зверски, что самого трясёт от пережитой остроты ощущений и лёгкой усталости. Я сделал это, ты побыла моей, и моей же останешься. Но я верен данному мной слову, я никому не скажу, никому не похвастаюсь, что имел саму королеву-колдунью, сестру свой жены. Ну, тут особо и нечем хвастаться: всё равно, что со скамейкой. Только скамейка не плачет и не сопротивляется, разве что. И я лишь облегчённо выдохнул.       – Вот и всё, Эльза, я кончил. Теперь ты уже женщина. Всё хорошо, – я аккуратно прилёг на тебя, глядя прямо в твои голубые глаза, полные боли, стыда, унижения, ненависти. Надеюсь, что я тебя так и не сломал.       Чуть отодвинулся назад, освободив твоё лоно, твои ножки опускаются на нары. Остывающее семя стекает по моей коленке, заставляя дрожать от лёгкого озноба. Другая часть стекает по твоей спине, а что-то из семени осталось и в тебе. Было бы интересно узнать, понесла бы ты от меня, но завтра тебе предстоит умереть. Даже жалко тебя, красотка. Поднявшись, я вернул штаны на место, закрепив ремнём. М-да, когда я говорил о том, что наша маленькая тайна не будет раскрыта, я не учёл целостности твоей плевны. Кровь замарала подол платья, которое я на тебе поправил.       Что же, я получил, что хотел, теперь пора тебя освобождать. Так, платок... теперь можешь тихонько плакать и стонать, а эту, уже ни на что не годную тряпку, я сожгу. Хотя, почему ни на что негодную? Да ладно, поздно уже тебе дёргаться, я просто хочу вытереть тебя. Смахнув семя и кровь, что не успели впитаться, я отпустил тебя и распутал цепь, дав тебе некоторую свободу. Ненавижу женские слёзы, но, если тебе станет от этого легче, плачь.       – Похотливая скотина, ублюдок! Как же я тебя ненавижу!       Что же, пожалуй, без предварительной ласки действительно не стоило на тебя лезть. Так что, пожалуй, я заслужил эти слова. Я был с тобой довольно груб, наверняка у тебя сейчас вся спина отбита, а ноги затекли. Джентльмен я, или не джентльмен? Давай уже, помогу тебе подняться.       – Подай мне руки, Эльза, помогу подняться.       – Прочь отсюда, мерзкое создание, не хочу тебя видеть! – плачешь ты.       Не буду с тобой прощаться, усугубляя твоё состояние. Какой ты себя чувствуешь? Униженной, оскорбленной, втоптанной в грязь? Избитой, измученной? Или, всё же, довольной? Нет, последнее – это даже не про меня, что уж говорить о тебе! Я сказал: "Всё закончилось", а я держу своё слово. Ни слова не говоря, я забираю с собой фонарь и покидаю комнату, не забыв запереть её на замок. Смирись с тем, что тебе послано судьбой, осмысли произошедшее, разберись в себе. А я... меня ждут поиски Анны!

***

      И королева Эрендейла, только что изнасилованная наречённым своей сестры, осталась в камере одна, растерзанная, не в силах подняться самостоятельно. Осталась лить слёзы после столь жестокого удара судьбы.