Я очень сожалею, хён

      Хён, хён, ты слишком жестокий. Ты непозволительно жестоко поступал со мной все это время. Мне говорили, да я и сам думал, что китайцы не выносят прикосновений. Почему ты был так со мной близок?       Во время перерывов между съемками ты всегда искал мою руку. Старался встать рядом со мной на каждом концерте. Ты пускал меня к себе на кровать по ночам, когда мне не шёл сон, но в каждом интервью говорил о том, что никому не позволяешь на ней сидеть. Даже твои щелбаны не злили меня, а знаменитые пинки не казались чем-то оскорбительным. Хён, мне нравилось чувствовать себя опекаемым тобой, хотя мы оба знаем, что если кто-то из нас двоих и нуждался в опеке, то только ты сам.       Я не знаю, как это объяснить. Но если бы на радио МС попросил меня дать объяснение слову «дом» или «уют», я бы сказал «Лухан». Просто находясь рядом с тобой, я чувствовал себя так, словно снова очутился в кругу семьи. Ты тёплый. И ты не скупился дарить это тепло.       Я был влюблен в тебя. Не ради фансервиса, а по-настоящему, как бывают влюблены в красивых девушек. Я считал тебя самым красивым. Наверное, если бы кто-нибудь узнал об этом, он бы подумал, что это от недостатка внимания, что я просто скучаю по своим родителям или по неопытности путаю дружескую привязанность с настоящими чувствами. Но это не так, поверь, хён! Друзьям не хочется целовать руки, друзей не гладят по запястьям и уж тем более от близости друзей не бросает в жар, а дыхание не спирает. Это совершенно точно. Я много и хорошо общался с Тао и не чувствовал ничего подобного, хотя он, ты же знаешь, тоже очень красивый.       Я ведь не один испытывал подобные чувства? Конечно, нет, иначе разве стал бы ты так гладить меня по щекам? Позволял бы мне подшучивать над тобой, говорить неформально и делать заказ за нас двоих каждый раз, когда мы приходили в кафе выпить Bubble Tea?       Мой любимый хён, даже несмотря на все это, я был глубоко несчастен, ведь я понимал, что не могу открыто говорить о своих чувствах. Но ты и представить себе не можешь, что я почувствовал, когда ты вдруг схватил меня за руку, увлёк за собой в пустую гримёрную и запер на замок дверь. Землетрясение? Вулканический взрыв? Сдвиг литосферных плит для планеты менее разрушителен, чем буря эмоций, охватившая мое сердце, когда я увидел жадный и ревнивый блеск в твоих глазах, которые ты так неловко старался от меня спрятать.       Наверное, именно в этот момент я и сошёл с ума, хён?       – Кажется, он нас кинул.       – Вдруг уже из аэропорта едет? – рискнул предположить Чанёль, беря сложный аккорд. Игра на гитаре успокаивала его.       – Ага, где-нибудь в Хайдяне. Концерт уже завтра, а мы даже хореографию прорепетировать полноценно не можем. О чем он вообще думал?       Сехун вынул один наушник, поднял глаза на причитавшего Тао, беспокойно маячившего по гостиной общежития, и, встретившись с внимательным взглядом Чанёля, поспешил снова уткнуться в свой телефон.       [23:11:42] Sehun: Хён, пожалуйста, возвращайся скорее.       Но если утром в гримёрной ты лишил меня рассудка, то вечером того же дня ты взял дробовик и вышиб мне последние мозги все объясняющим признанием. После случившегося, бывало, я даже думал, что сам вынудил тебя сказать нечто подобное, ведь я буквально ходил за тобой по пятам и был излишне надоедлив. Но тогда всю мою голову занимали совершенно другие мысли. Дикие, пьянящие, пошлые. Безумно счастливые. Трудно было найти в тот момент человека более одержимого, чем я. Неожиданно мне стало катастрофически мало простого похлопывания по плечу и туго сцепленных маленьких ладошек на животе. Как и любой другой подросток, впервые переживающий нечто подобное, я захотел большего.       Прости, что я не сумел удержать себя.       Утром, как это и происходит обычно, вместе с отрезвляющей реальностью и осознанием содеянного пришло отвращение к самому себе. Я был готов наложить на себя руки. Мне казалось, что я был предан собственным телом. Я даже не смог посмотреть в твои глаза, убежал, спрятался в чулане, словно разбивший любимую мамину вазу мальчишка, и так бы и сидел там, если бы меня не нашёл как всегда веселый Чанёль.       Вот только я уже не мальчик, которому можно простить любую шалость.       А твое сердце стоило во стократ больше самой дорогой на свете вазы.

***

      Сквозь сон Сехун почувствовал, как кто-то осторожно трясёт его за плечо. Он лениво махнул рукой, словно сгоняя надоедливую муху, и спрятал голову в сгибе локтя, пытаясь заснуть снова. Послышался тихий, удивленный вздох. Холодные пальцы коснулись макушки и настойчиво потарабанили по волосам. Сехун нехотя приподнял голову и страдальчески скривил лицо от неприятной ломоты в теле: диван в их гостиной был жестким и неудобным. Он разлепил глаза и похлопал ресницами, привыкая к темноте.       – Не спи в гостиной, заболеешь ещё, – в пол голоса произнес Лухан, скидывая с плеча рюкзак и расстегивая лёгкую ветровку. – Иди к себе в комнату, на моей кровати, кажется, уже кто-то спит, – добавил он.