Судьба распорядилась по-иному

Гермиона удобно устроилась в кресле, поправила плед, укрывающий ноги, и перелистнула страницу. Дневник она начала писать ещё в школе, но тот, что был у неё в руках, начинался после войны. На первых страницах были исключительно хаотичные пометки о делах, адресах и именах, и подобный способ ведения записей не имел ничего общего с прежней Грейнджер, которая тщательно вела дневник и аккуратно вписывала в него все события и мысли. В полевых условиях, когда она вместе с Гарри и Роном искала крестражи, писать было невозможно, – вдобавок Гермиона была реалисткой и отлично понимала, что строить чёткие планы на будущее, когда в любую секунду ты можешь умереть – пустая трата сил, поэтому постепенно привычка записывать свои мысли, события и планы сошла на нет. С тех пор она редко открывала потрёпанную тетрадь в коричневом переплёте, поэтому сейчас, впервые за долгие годы распахнув пустую жёлтую страницу, поняла, что не знает, как именно его заполнять. Опустив перо в чернильницу, она медленно поковыряла им в баночке (хотя и знала, что чернил достаточно), а затем так же неспешно вытащила пишущую принадлежность из сосуда – к пальцам тут же соскользнула тёмная капля и нахально прикоснулась к коже – глубоко вздохнула и выдохнула, после чего, оставив выразительное пятно посередине листа, прижала наконечник к бумаге. «28 октября 1999 года». Не задумываясь, нацарапала Гермиона на пожелтевшей бумаге. Взгляд скользнул по записи, сжатое в испачканных пальцах перо с хрустом сломалось…

***

Гермиона Джинн Грейнджер всегда была ответственной и собранной девочкой. Она обладала поразительным умом, не была обделена красотой и талантами, а ещё была очень храброй и честной. Гермиона всегда была старательной и немного педантичной. У неё всегда был план или расписание. Каждый её день имел структуру, каждый её месяц был расписан, каждый её год был распланирован. И конечно же у неё были определённые ожидания и цели в жизни. Свой точный и детальный график жизни она составила на пятом курсе. Но судьба распорядилась иначе. Гермиона планировала закончить школу в восемнадцать. С того момента, как маленькая мисс Грейнджер дрожащими руками повторно развернула письмо и взволнованным взглядом ещё раз пробежалась взглядом по заветным строчкам, она решила, что станет лучшей ученицей школы. Гермиона планировала после окончания школы поступить на курсы к Оливеру Калфону, одному из известнейших исследователей древних рун. Она была в восторге от этого предмета ещё в Хогвартсе и хотела посвятить данной науке жизнь. Гермиона планировала стать профессором и преподавать древние руны. Вдобавок она планировала, что в этот момент у неё появится семья, что у неё будут дети, что она будет успевать и на работе, и дома… Гермиона слишком много планировала… — Я ожидала от жизни чего угодно, но только не того, что когда-нибудь мне будет больше сорока, — констатировала женщина, выбросив пачку документов на пол. Малфой, оторвавшись от бумаг, посмотрел на Гермиону поверх очков для чтения. Наличие Грейнджер, развалившейся в кресле посреди рабочего кабинета начальника отдела международного регулирования Драко Малфоя, было столь естественным, что отсутствие оной вызвало у мужчины острый приступ паники. Малфой слабо представлял свой рабочий день без Гермионы. Уже двадцать восемь лет они работали в министерстве рука об руку: сначала в одном кабинете на низких должностях, затем в соседних каморках, но соединённых буферной дверью, так что считалось за один, а позже, получив повышение, каждый в своём ведомстве. И, несмотря на то, что они вроде расселились по этажам, они продолжали каждый день ходить друг к друга в гости, а потом и вовсе составили график посещения. И сейчас, занимая руководящие посты, были вместе. — И что это может означать? — осведомился Драко. — А то, Малфой, что идиоты из европейского ведомства не понимают важность данного проекта! Драко аккуратно сложил бумаги в папку и снял очки, спрятав их в футляр. Нервы были на пределе: уже несколько дней они с Грейнджер читали, правили и добавляли изменения в международное соглашение о всеобщем освобождении эльфов. Из-за огромного количества представителей различных министерских структур на конгрессе, зал то и дело орошали вспышки заклятий и брань между враждующими сторонами. К компромиссу приходить никто не хотел, поэтому от соглашения постоянно приходилось отрезать то одно, то другое. В итоге при попытке учесть мнение каждого присутствующего на конгрессе международное соглашение об освобождении неминуемо превращалось в закон о всеобщем обязательном использовании рабской силы эльфов. В конце концов они в очередной раз исправляли положение, разместившись на своих рабочих местах: он на широком стуле за крепким дубовым столом, а она в одном из кресел для посетителей рядом с маленьким стеклянным столиком (который был приобретён как подставка для бумаг и кофе, но использовался Гермионой исключительно в качестве подложки для ног – а покрытый мягким ковром пол был для неё папкой для документов). «И куда делась чопорная педантичность Грейнджер», — подумал Малфой, сравнивая сдержанную двадцатилетнюю коллегу со взрослой женщиной, лежащей поперёк кресла и задравшей мантию так, что босые стройные ноги, перекинутые через ручку кресла, были обнажены до середины бедра. — Это ясное дело, — усмехнулся Драко, откинувшись на спинку стула. — Не помню ни одного правительства, которое горело желанием, чтобы другое государство лезло со своими законами к ним. Только каким образом это связано с твоим возрастом? — Эх, Драко! Не так я представляла себе борьбу за свободу, — женщина разочарованно выдохнула. — Где пыл и пламенные речи? Где огонь? Нас окружили дряблые старики, ноющие, что из их огромных кошельков вытянут лишнюю копейку в уплату труда домашнего эльфа, — Гермиона перебросила ноги на столик. — Почему мы сидим здесь и переводим чернила, когда надо зубами вырывать из их глоток согласие? Но нет, миссис Грейнджер, удалите эту часть, она ущемляет наши этнические права, — начала она цитировать иностранных министров. — Ох нет, эта поправка требует отношения к эльфам, как к полноценным волшебникам! — во всю пародировала женщина. — Но они не волшебники, у них даже магия другого свойства! Малфой, мы так повзрослели, что идём на такие уступки! Когда это случилось? Вместо ответа Драко посмотрел в окно. Надвигалась ночь, солнце уже зашло за горизонт, но летнее небо было всё ещё светлым – только чуть-чуть потемнело на западе, где сквозь тонкую паутину облаков просвечивали первые звезды. — Наверное, тогда, когда задерживаться на работе стало нормой, — тихо ответила себе Гермиона, посмотрев в ту же сторону. Ненадолго они замолчали, наблюдая, как сумерки укрывают Лондон. За стеклом небо стремительно выцветало, в то время как свет ламп в комнате, наоборот, становился всё ярче, и на фоне засыпающего города на подоконнике начал отчётливо проступать точёный силуэт засохшего цветка в горшке. — Малфой, я всё забываю спросить, какого Мерлина ты держишь этот цветок? — прервала тишину Гермиона, глядя на убогий скрюченный стебель. — Полей ты его наконец. — Он здесь для того, чтобы сохнуть, — небрежно ответил Драко, глядя на серый стручок в глиняном горшке. — На кой чёрт тебе это надо? Это цветок здесь стоит с того момента, как тебя назначили, и насколько я помню, он никогда не был зелёным. — В этом вся суть. — Объясни-ка мне неразумной, что за суть? — Я хочу увидеть, как он умрёт. — Мерлин, — выругалась женщина. — Малфой, он уже умер, выброси и успокойся. — Нет, я хочу увидеть, как он, медленно сгибаясь, теряя свои жалкие черные скрюченные листья, опустеет изнутри и превратится в прах, — говорил он, смотря на растение так, словно оно развалится под его взглядом в любую секунду. Но ничего не произошло. — Это звучало ужасно философски. Но что, если ты умрёшь раньше, чем этот цветок? — резонно заметила Гермиона, смерив взглядом достаточно плотный ствол растения. — Значит моё тело более хрупкое, чем этот чахлый цветок. Грейнджер с грустью посмотрела на этого вечно апатичного, склонного к депрессивным мыслям мужчину, с которым она разделила напополам море радости и горя. Мужчину, который совершенно не входил в её жизненный план и на самом деле полностью разрушил его. Мужчина, с которым у неё был первый секс и которого она впервые полюбила. С которым проработала всю жизнь. С которым врала. Боролась. И ещё множество титулов, который носил на себе Драко Малфой – человек, которому не нашлось места в её первоначальном плане. — Тела вообще непрочные. Я недавно посмотрела в зеркало и поняла, что мне сорок семь, а ведь я, кажется, только вчера закончила Хогвартс! — расхохоталась женщина. — Мерлин, скажи ещё, что постарела, — улыбнулся мужчина, смотря на сохранившую свою детскую хрупкость Грейнджер. Ей было почти пятьдесят, а со спины, глядя на её прыгающую походку и всклокоченные волосы, туго собранные лентой, казалось, что перед тобой топает школьница. — О нет. Мерлин. Ты издеваешься?! Я похорошела! — воскликнула Гермиона. — Я сильная независимая женщина! Я не краснею из-за глупостей! Работаю на высокой должности! Меня уважают… — Так сильная независимая, притормози, — перебил Драко. — Сколько у тебя кошек? — Ни одной, — возмущённо воскликнула она. — Малфой! Это стереотип! — Ну какая же ты сильная и независимая после этого. Так сильненькая независименькая безкошатн… — не смог закончить смеющийся Драко. — Время идёт, а идиоты не меняются, — констатировала женщина. — Правильно, время идёт, а душа не стареет, — согласился он с собеседницей. — Кстати о идиотах, как поживает Уизли? — Не начинай, Драко, — Гермиона устало потёрла глаза. — Но если говорить обо всех Уизли, то мне кажется, что Роза влюбилась в твоего сына. — А у твоей дочери хороший вкус. Этим она в тебя. По крайней мере тем, в кого влюбляться, а не выходить замуж, — подмигнул Малфой. — Или постой, ты боишься, что девочка от меня? — Только если в твоём роду были рыжие предки. — Почему нет, это лишний раз доказало бы некомпетентность Уизли в постельных делах. — Я вижу тебя не остановить, — невесело сказала Грейнджер. В подтверждение своих слов Малфой поднялся со стула, опустив руки на стол для опоры, напрягся и, перебросив тело через предмет мебели, встал, гордо выпрямив спину, прямо перед Гермионой. Форму он не потерял – наоборот, даже больше приобрёл, оставив в прошлом подростковую угловатость, сопровождавшую его до тридцати лет. И Грейнджер, смотря на мужчину снизу-вверх, тихо выдохнула, наслаждаясь тем фактом, что она без стеснений может стоять рядом с ним и не казаться убогой. Во многом благодаря Драко, глядя на которого хотелось быть под стать. В отличие от Малфоя Рональд запустил себя и, словно боров, отращивал себе брюшко. Наблюдая за вечно недовольным мужем, женщина невольно задавалась вопросом: "Почему она всё ещё не развелась?". Ответ был скрыт за вереницей случайностей, начало которым продолжил тот факт, что, когда они начали работать вместе, Драко уже был женат, хотя ему только исполнилось девятнадцать. Поэтому, став причиной измены, Грейнджер, одолеваемая муками совести, приняла предложение Уизли. Но не остановилась. Не остановилась, продолжая встречаться и убеждая себя, что это в любой момент можно прекратить. А потом родился Скорпиус, затем – Роза, чуть позже Хьюго, ну и, конечно, не стоит забывать про должность, которая становилась всё выше и выше, требуя от тебя быть идеальным человеком... Видимо, мысли так откровенно ползли по лицу Гермионы, что Малфой их без труда прочёл: — Да он хотя бы знает, как это происходит: куда и что нужно вставлять? — повалившись в соседнее кресло, спросил мужчина. — Малфой, у меня двое детей и оба похожи на него, — нехотя вступила она в скользкую тему. — Чем это не доказательство. — Тоже мне доказательство, — не унимался Драко. — Дело случая. Если посмотреть на старшую Уизли, то у них было семь детей. Учитывая такую плодовитость, двое – лишь случайная комбинация. Он замолк, наблюдая за реакцией Гермионы. Та, не проронив ни слова, грозно хмурилась, отвернувшись от Драко. В развернувшейся, словно экранное полотно для проекторных фильмов, тишине, он наблюдал, как узкие губы женщины вытянулись в напряжённую струну. Неожиданно один уголок пополз наверх. Но тут же вернулся на место. Заметив это движение, мужчина подался вперёд, наклоняясь ближе и растягивая губы в самодовольной усмешке. Тогда Грейнджер, прыснув, не выдержала и расхохоталась. Пусть это и ужасно, но, несмотря на тупость и жестокость шуток, она до колик в животе обожала смеяться над повседневным злорадством Драко. Она любила его, каждый его недостаток и достоинство. И это было так естественно и просто, без каких-либо усилий и увиливаний, без слов и уговоров. Пронося это чувство сквозь годы, понимая, что оно не безответно. Но всё равно не давая ему шанса. Словно боясь занести в соломенный дом горящий факел. Грейнджер с тоской вспоминала свою первую измену, то, как она боялась, носилась, как её мучила совесть, будто железными щипцами разделяя на две части: верную, преданную, покорную часть для мужа и счастливую – для Малфоя. Но потом всё утихло. Пусть ни Астория, ни Рон не заслуживали подобного, отчего-то их мнение перестало быть важным. Хотя было ли оно у них? Интересовала ли кого-нибудь, кроме Драко и Гермионы, эта связь? Грейнджер иногда казалось, что её муж больше озабочен тем, что она не взяла его фамилию. А жена Драко была слишком занята попытками сбежать из поместья, чтобы раздобыть очередную дозу магловских наркотиков. Вот так просто. …перо с хрустом сломалось. Гермиона с грустью посмотрела на измазанные чернилами пальцы. Тонкие черные нити карабкались по извилистой текстуре кожи вверх, к кисти. Узор был прекрасен, тонок и мрачен. В тихой комнате, был слышен только один звук — шипящей у кровати свечи. Прошло пятьдесят лет с того момента, как двадцать восьмого октября тысяча девятьсот девяносто девятого года Гермиона Грейнджер перешагнула порог министерского кабинета, где спиной к ней стоял самый ненавистный со школьных времён человек, который перечеркнул все планы юной, наполненной амбициями девушки. Перечеркнул, но не испортил. Пожелтевшие страницы тихо замерли, ожидая, пока хозяйка решится: должна умереть либо история, либо дневник. Грейнджер посмотрела на часы — секундная стрелка неслась вперёд. Время бежало. После развода с Роном она впервые за двадцать лет решила записать всю правду на страницах. Ведь это такое блаженство — не лгать себе. Находясь с Малфоем, она не постарела ни на секунду с того момента, как, стоя под дождём в двадцать два, призналась ему в любви. Целых пятьдесят лет истории для старого потрёпанного походного дневника. Но у неё было достаточно времени – ровно столько, сколько ей нужно, чтобы скоротать время до воссоединения с любимым.