Сэру Максу снятся сны

Сэру Максу снятся сны: много снов, цветных и ярких, иногда – не очень, порой глупых и смешных, а иногда – ослепительно-живых, пестрых как фантики от конфет, серьезных и приятно-тяжелых. Порой ему снится что-то совсем уж ерундовое и бессмысленное, но сэр Макс все равно любит свои сны, почти все до единого, за редким исключением ну уж совсем несуразных и дурацких сновидений, которые он уже и не помнит-то. «Зачем плохое в голове держать?» - уверен сэр Макс, поэтому всеми силами желает забыть свои страшные и просто невеселые сновидения, которые послушно растворяются, стоит Максу захотеть. Одним словом – сэр Макс видит сны и невероятно любит эту часть своей жизни. Сны для него всегда были чем-то особенным, ведь, если подумать, он обязан своей нынешней жизнью именно снам. Именно в этом эфемерном пространстве, созданном его разумом и вселенной, с ним случались самые большие чудеса. Поэтому сэр Макс безумно любит сны. Почти все. За редким исключением. «Жаль, конечно, что никто, включая меня, не сообразил вовремя сказать тебе, что у каждого настоящего мага несколько жизней, и мы проживаем их не последовательно, одну за другой, а одновременно. Все сразу!» - так сказала сэру Максу однажды развеселая и мудрая леди Сотофа, и этим привнесла немного ясности в его скомканные сновидения, где он каждый раз – разный человек, а иногда и не человек вовсе. Макс не очень любит сны об этих других жизнях, потому что ему в них неуютно. Неловко. Неправильно. Как-то не-так, как должно быть. И Макс не знает, что с этим делать, но забывать эти сновидения, понимает он, ни при каких обстоятельствах нельзя. Даже и пытаться не стоит – никак не забудешь то, кто ты есть, пусть и там далеко, в других мирах и вселенных, до которых никогда не дойти пешком и не добраться, даже преодолев сотню разноцветных дверей. В одном сновидении он – совершенно безрадостный музыкант, тонкий и высокий, с большим прямым носом и в очках. Он играет на гобое в каком-то задрипанном японском оркестре, и, если Макс правильно помнит свои чувства, это занятие ему не очень-то по душе. В другом он – школьница, откровенно говоря, весьма страшненькая и нескладная, плаксивая и очень глупая. У нее на зубах металлические брекеты, а в сердце – невыразимая любовь к цветным свитерам с дурацкими картинками. В третьем сне Макс – отставной военный, который лишился на войне руки и смысла жизни. В некоторых снах он и вовсе что-то неосязаемое и неподвластное буквам – бурный поток рыжей энергии с вплетенными в него волнами цветной музыки, ткани в горошек и кусочками лимона. А в одном сновидении он и вовсе собака, которую зачем-то выгнали на улицу. А может, он сам сбежал – доподлинно Макс не знает. Породистый зенненхунд снится Максу редко, поэтому он мало чего помнит о нем. А точнее, о себе. Предрассветные сумерки льются через высокие окна, наполняют спальню Макса невероятным, прозрачным светом, таким пахучим и трогательно-наивным, что он, едва вскочив с постели, сразу же успокаивается – дурной сон и есть дурной сон, что с него взять. В окно заглядывает полупрозрачный диск луны - в этот ночноутренний час она как никогда похожа на свою далекую сестру желто-оранжевого цвета, которая головкой дырчатого сыра болтается на темно-синем небе вдали от этого Мира. Белесый круг почти готов исчезнуть, уступив дорогу персиковому рассвету, укутаться в накидку из тысячи звезд и покорно дожидаться следующей ночи, и это удивительно-спокойное, правильное и легкое настроение передается взъерошенному Максу. «И все равно, - упрямо думает он. – Если кому-то не расскажу всю эту чепуху – сейчас лопну от возмущения, сочувствия и, пожалуй, страха!». Меламори умиротворенно сопит рядом, и Макс не решается ее будить - уж слишком хорошо она спит. Джуффину посылать зов – то еще удовольствие. Засмеет, обзовет нытиком и кисейной барышней, посыплет голову тысячью шуток и, довольной собой, велит приходить на службу пораньше – раз уж ему, сэру Максу, все равно не спится. Макс улыбается своим мыслям, переступая через спящих кошек, и направляется на кухню, по пути все-таки решаясь и возвращаясь к варианту, который появился в его голове в ту же секунду, что и желание поделиться с кем-то своими заботами. Стыдно будить и без того занятого человека, но когда это стыд его останавливал? Другое дело, что жалко нарушать сон друга, и Макс вот-вот решает отказаться от этой затеи, как вдруг, почти что неожиданно для себя, замечает, что мысленно произносит: «Доброе утречко, Шурф. Прости, дурака, что разбудил…» «И тебе доброе утро, сэр Макс. Знаешь, на самом деле я только двадцать минут назад прилег, намереваясь проспать около получаса, так что ты меня не очень-то и разбудил. Скорее помог проснуться, и честное слово, ты – не самый плохой будильник». Макс выдыхает, улыбнувшись еще шире. Думает, что его грешный безмолвный язык вообще творит, и какого черта лезет впереди мысли, ругает его и себя заодно, но в душе – радуется, вытаскивая из Щели между мирами чашку с кофе и усаживаясь на огромный подоконник. «Шурф, я тут к тебе по совершенно идиотскому поводу. Как всегда, в принципе, но ты ведь не обижаешься, так?» «Знаю я твои дурацкие поводы. Сейчас, наверное, снова окажется, что это из-за снов, да?» «Какой ты проницательный стал! С ума сойти. Угадываешь с полуслова - и гляди как метко, в самое яблочко». «Это не так уж и трудно. В последнее время только твои многочисленные жизни, запутавшиеся в твоих же снах, становятся достаточно веским поводом, чтобы слать мне зов еще до рассвета. Если бы это был какой-нибудь восставший из мертвых магистр с грозным оскалом, который ворвался в Ехо, бешено вращая глазами и выкрикивая проклятия, я более чем уверен - ты бы сперва позавтракал, и только после этого обратился бы за помощью». Макс улыбается, попивая крепкий напиток и выглядывая в открытое окно. Ветер с Хурона пахнет почему-то ягодами и мокрой травой. «Я и спорить не стану. Даже больше тебе скажу – я бы вообще не просыпался в такую рань, если бы этот самый магистр, который бешено вращает глазами, ворвался даже в мою спальню. И под угрозой быть съеденным – все равно не раскрыл бы глаза раньше полудня». «Я бы рад с тобой поболтать о магистрах, вращающих глазами, которые обещают съесть тебя в твоей спальне, но не обессудь, работу я никуда деть не могу. У нас, к сожалению, есть не больше пяти минут, хотя ты сам прекрасно знаешь – я бы не отказался потратить на разговор с тобой и все утро. И весь день. Вообще, сколько угодно». Макс грустно вздыхает, усаживаясь на подоконнике поудобнее, и закрывает глаза. «Мне снова снилась эта девчонка-школьница. Сегодня ей досталось – ее свитер пришелся не по душе одноклассникам, за что она получила тысячу и одно обидное слово в свою спину, а затем – бумажные шарики. А потом – куски терки в затылок. А потом – целую линейку. Шурф, мне было так жалко ее, а она даже расплакаться боялась. Я же ее знаю. Я же себя знаю. Ей-то грустно, еще и как, но она пытается строить из себя героя. И даже никому не жалуется… А ведь свитер у нее был на самом деле классным. С оленем на лыжах, знаешь, и с гирляндой вокруг ворота. Такой праздничный, что мне аж горько стало. Она его надела из лучших чувств. Он ей правда нравился. А ее так…» «Все-таки я всегда знал, что дети – жестокие существа. У них еще нет привычки уважать людей, которые делят с ними их пространство. А еще грустнее, что у многих взрослых с возрастом она так и не появляется». «Всегда не любил школу. Пусть надо мной так не издевались, но было все равно горько. Куча дураков, с которыми ты замкнут в одной комнате на одиннадцать лет - почти тюрьма, и отнюдь не Холоми. Похлеще будет…» «Может, нам стоит ввести новую практику – отправлять мятежных магистров, которые бешено вращают глазами в чужих спальнях, не в Холоми, а в школы твоего мира? Если верить твоим словам, они куда быстрее осознают свою вину в таком месте». Макс смеется вслух, перекидывает ноги через подоконник и, свесив их, глядит вниз – на мостовую, умытую утренним светом и легкой росой, на цветные камушки, которые блестят под светом нежно-розового солнца, расцветающего на востоке. Сердца его потихоньку становятся легкими, как этот утренний полумрак, и спокойными, как жемчужный воздух, которым дышит сонный Ехо в эту минуту. «В общем, я искренне сочувствую этой твоей девчонке. Честное слово, Макс, никогда не отличался особым альтруизмом и не стремился заботиться о ком-то, но когда слушаю о том, как ей несладко, хочется чем-то облегчить ее участь. Нерационально – но что поделаешь. Тем более, она – это в каком-то роде ты. Получается очень неприятная история», - Макс почти что видит, как Шурф хмурится, и хмурится ему в такт. «Спасибо тебе, дружище. Не знаю, как у тебя это получается, но камни, лежащие на моих сердцах, послушно исчезают, стоит тебе сказать что-нибудь достаточно обнадеживающе-утешительное… » «Всегда пожалуйста. А теперь прости меня, пора браться за дело. До встречи – ты ведь сегодня заглянешь ко мне?» «Если грозный и ужасный Джуффин согласится отпустить такого бесценного и незаменимого меня на час – обязательно!» Макс не получает ответа – просто знает, что Шурф улыбается в своем кабинете в Иафахе, и улыбается тоже, снова в такт своему другу. А потом, прислонившись к оконной створке, закрывает глаза – и сразу же проваливается в сон. Убаюканный утренним ветром, чириканьем разноцветных птиц на крыше Мохнатого дома, укрытый мягким ветром и персиковым светом восходящего солнца, Макс засыпает с невесомой улыбкой на губах. Сэру Максу снятся сны – в это утро почему-то особенные. Он понимает, что сейчас что-то не так, что-то не так, как раньше. Все видения разом сливаются в один бурный поток, как Сотофа и говорила – все жизни сразу, во все стороны и в разных направлениях, одновременно в каждой точке вселенной, и в то же время – внутри его головы. Внезапно, словно в какой-нибудь книге, в оркестре, где играет уставший гобоист-японец, появляется новый участник, непривычно светловолосый и круглолицый, но, тем не менее, жутко талантливый, с белой отполированной скрипкой в одной руке и длинным смычком в другой. У него непроницаемый взгляд и плотно сжатые губы, но когда музыкант с гобоем слышит его игру, ему самому внезапно хочется заиграть по-новому, живо, ярко. Так, чтобы звучать с ним в унисон, осознает Макс. Отставной военный без правой руки внезапно встречает в парке на утренней прогулке человека в кремовом пальто и старомодной шляпе, у которого, совершенно внезапно, в пустом рукаве нет левой руки. В улыбках друг друга они читают какое-то странное родство и понимание, и от этого, знает Макс, они оба становятся намного счастливее. Рыжий поток бурной неописуемой энергии внезапно сталкивается с белой стеной. Сумбурный и смешной, он прижимается к белоснежной преграде, твердой и невозмутимой, и внезапно взлетает вверх, меняя направление своего движения – а ведь сколько Макс помнит, он всегда летел только вперед, и никогда вверх. Бездомный пес, добывая себе завтрак, внезапно замирает посреди центрального парка – на него внимательно глядит белый ворон-альбинос. На фоне свежевыпавшего снега его почти не заметить, но внимательные глаза и голова, слегка наклоненная на бок, сразу привлекают внимание собаки. Макс знает, что теперь они вряд ли когда расстанутся – ворону отлично видно свысока, где можно добыть вкусный обед и неплохой ужин, он прекрасно знает, как выжить в этом мире в лютый мороз и где спрятаться от палящего солнца - мудрая птица все-таки! - а пес знает тысячу интересных мест, которые можно показать ворону, сегодня, завтра и вообще – всегда. - Ты чего ревешь? – спрашивает ровный голос рыжую девочку, которая затаилась на лестнице под чердаком, чтобы поплакать вволю. Она поднимает испуганные глаза, глядит прямо перед собой, но взгляд застилают слезы, и она снова начинает рыдать – просто не может удержаться. Досада и грусть, обида, ярость и отчаяние смешиваются вместе, наполняя ее какой-то невыразимой тоской и ощущением собственное бессмысленности. - Ну ладно, подожду, пока ты закончишь – а потом еще раз спрошу. А пока посижу тут, - долговязая девчонка в белом джинсовом сарафане и светло-голубой рубашке усаживается рядом на грязные ступеньки. Острые коленки торчат из-под белоснежной юбки из жесткой ткани, и взгляд рыжей девочки невольно останавливается на них. - Они бросались в меня всем подряд. Просто из-за моего свитера, - хлюпая носом, сообщает она, через силу перестав плакать. - Дети – жестокие существа, - философски вздыхает вторая девочка, разодетая в белое, и смотрит куда-то вдаль. – Я тут новенькая, недавно перевелась. И все хотела сказать тебе, что мне очень нравятся твои свитера. Но как-то не решалась – без конца одолевали сомнения, что ты подумаешь по этому поводу. Немного невежливо так вот сразу подходить к людям и заявлять подобные вещи… - Что, серьезно нравятся? – ошеломленно вопрошает девочка, ревевшая пару минут назад. Теперь она улыбается – искренне, так, как не улыбалась уже очень давно. - Очень, - утвердительно кивает ее собеседница в белом и протягивает руку в знак знакомства. – А их не слушай, ничего они не понимают. Сегодняшний с оленем – вообще самый милый. Именно из-за него и решилась к тебе подойти. Ну что, будем друзьями? Рыжая девочка вытирает заплаканные глаза тыльной стороной ладошки, улыбается и пожимает руку своей новой знакомой. Они пару минут глядят друга на друга и молчат, не разжимая рук. И сэр Макс улыбается тоже, вместе со своим вторым, третьим, четвертым и прочими многочисленными «Я», одним из которых является эта смешная девчонка в свитере с оленем. Он открывает глаза – и внезапно что-то в его голове щелкает, будто выключатель какой. Солнце во всю поднимается над горизонтом, укрывая едва проснувшийся Ехо прозрачной вуалью янтарно-желтого света. Звенят повозки, гудят амобилеры, голоса, смех и шаги раздаются со всех сторон – и сэр Макс улыбается. Сэру Максу снятся сны. И теперь он вдруг понимает, что любит их – отныне все, без исключений и неприятных поправок на те, которые, по словам Сотофы, были его другими жизнями. Ведь теперь эти сны стали уютными, приобретя наконец-то то, что раньше делало их пустыми и немного чужими. Макс улыбается этому пониманию, болтая босыми ногами и глядя на мир со второго этажа Мохнатого дома. Теперь его сны, сотни снов и других жизней, он знает это наверняка, - наконец-то стали правильными.