Молчат обломки и осколки

Первые секунды Маккой задыхается. Он паникует, что воздуха не хватает, и задыхается ещё сильнее. — Дышите размереннее, доктор, — выдёргивает его из тумана, плывущего перед глазами, голос Хана. — Тут достаточно кислорода для вашего выживания. Он не врёт, и Маккою удаётся взять себя в руки на достаточное время для того, чтобы сделать более-менее уверенный вдох. На "Возмездии" для экономии кислорода разреженная атмосфера — лёгкие Хана это позволяют, а удобства самого Маккоя его вряд ли волнуют. Он делает ещё несколько неуверенных вдохов и осматривается. У приборов подсыхает тёмная лужа крови — всё, что осталось от адмирала Маркуса, думает Маккой и вспоминает, как Джим до боли цеплялся в его плечо, бормоча ему на ухо: "Вот просто взял и раздавил ему башку, Боунс. Голыми руками". На обзорных экранах в темноте космоса сияет "Энтерпрайз", и у Маккоя сжимается горло. Где-то в глубинах "Возмездия" сейчас семьдесят две торпеды — последние семьдесят два шанса, которые были у "Энтерпрайза". — Надеюсь, вы получите удовольствие от представления, доктор. К сожалению, не могу установить прямую связь с вашими коллегами — в последнее время мольбы о спасении успели приесться. Хан улыбается. Маккою хочется дать ему в зубы, но он чувствует, что если попытается сделать хоть шаг, то рухнет прямо на пол. Он отстранённо диагностирует сам у себя шок. — Не надо, — произносит он онемевшими губами. — Самое интересное, — сообщает ему Хан, — что надо. Взгляд Маккоя мечется по сенсорным панелям: что-то ведь можно нажать, он не Скотти и не понимает назначение большей части кнопок, но ведь можно что-то… — Уже поздно, доктор. — Хан не должен быть телепатом, но Маккой не уверен уже ни в чём. — Отключить системы жизнеобеспечения. Маркус был бы доволен. Посмертно он всё же смог уничтожить "Энтерпрайз". Огни корабля на обзорном экране меркнут, и около него загорается обратный отсчёт. Маккой захлёбывается собственным криком и всё же делает попытку дорваться до панели управления, но Хан с лёгкостью его перехватывает и с интересом всматривается в его лицо. — Вы им не поможете, — объясняет он. — Вы сами должны понимать, что не сможете им помочь, доктор. Хотя… — Он замолкает, и Маккой вскидывает голову, уже не волнуясь, что на его лице без проблем можно прочитать отчаянную надежду. — Я могу дать вам выбор. Маккой ждёт. Он до боли стискивает кулаки и старается дышать ровнее, но воздуха всё равно отчаянно не хватает, и голова кружится… — Их смерть будет мучительной. — А Хан знает толк в мучительных смертях, в этом можно не сомневаться. — Долгой и мучительной. С Земли не придёт помощь, Маркус успел позаботиться об этом до своей… печальной кончины. Кислород рано или поздно закончится — скорее рано, чем поздно. Как бы вам понравилась смерть в мёртвом дрейфующем корабле, доктор? Маккоя уже трясёт. Как будто Хан видит его насквозь, с его аэрофобией и боязнью космоса. Ему бы не понравилась такая смерть. Маккой врач, он видел смерть в разных обликах, но этот всё равно пугает его больше всего — безысходность и неизбежный конец. — И какой уже у меня выбор? — еле выговаривает он. — Их смерть может быстрой, — говорит Хан, и Маккой несколько секунд не может осознать смысл в его слов. А потом он борется с подступающей тошнотой. — Ваш выбор, доктор, — опять напоминает Хан и отступает, опускается в капитанское кресло и с интересом смотрит на Маккоя, как на крысу, которая должна найти выход из лабиринта. Маккой всё ещё стоит на ногах — последним усилием воли — и не может оторвать взгляда от "Энтерпрайза" с его гаснущими огнями на экране. — Сейчас на корабле примерно такая же атмосфера, как и здесь, — негромко продолжает Хан, как будто обращается не к нему. — Но люди паникуют — да, примерно как вы сейчас, и кислород тратится гораздо быстрее. Вы желаете наблюдать, как ваша команда приближает свою смерть? Он набирает код, и на экране на фоне корабля рассыпаются зелёные огоньки. — Выжившие, — подтверждает Хан. Какой-то огонёк моргает и гаснет. Маккой старательно не смотрит на сектор, где находится капитанский мостик. — Я… — начинает он и осекается, потому что не знает что сказать, потому что ужас заглушает все остальные эмоции, даже ненависть, на которой не удаётся толком сосредоточиться. — Ублюдок, — говорит он, даже не поворачивая головы к Хану. Ещё два огонька гаснут совсем рядом друг от друга. — Сейчас они задыхаются, — безжалостно продолжает Хан, не обращая внимания на оскорбление. — Страдают. Неужели вы из категории врачей, которые презирают эвтаназию? Джим Кирк сейчас бы засмеялся ему в лицо. Джим Кирк бы послал его ко всем чертям, щёлкнул пальцами, и все звёзды выстроились бы в том порядке, который нужен, чтобы спасти всех на корабле. Но Маккой не Джим Кирк. Он всего лишь врач. А на радаре "Возмездия" пусто, и ждать спасения неоткуда. На капитанском мостике гаснет огонёк. В голове у Маккоя пусто, и он не помнит, чтобы соглашался, чтобы кивал, чтобы шевелил хоть пальцем, но проходит пять секунд, "Энтерпрайз" коротко и ярко вспыхивает, а потом его больше нет. Маккой медленно опускается на пол около кровавого пятна. — Главное, не забудьте, доктор. Это был ваш выбор. Маккой закрывает глаза.

***

Он путается во времени. Наверно, потому, что не помнит последних дней, лишь урывками. На "Возмездии" пусто, корабль не требует команды, и у Маккоя есть полная свобода передвижения. Он запирается в пустой каюте и, не шевелясь, сидит на кровати. Он не может спать. Он знает, что запираться бесполезно, что Хан может убить его в любое время, если захочет. Он впервые в жизни не знает, что его ждёт.

***

В конечном итоге Маккой просто не может продолжать сидеть с открытыми глазами. Он просыпается от кошмара и не сразу вспоминает, что это был не кошмар, а реальность. Около кровати стоит поднос с сухпайком. Рядом лежит датапад, на котором мигает сообщение, и Маккой думает, не выкинуть ли его сразу в угол ко всем чертям. Но хуже уже не будет — это теперь его новый жизненный принцип, и он активирует экран, не обращая внимания на еду. "Не думаю, что это самый удачный способ для самоубийства, доктор, слишком долгий. Если решите покончить с собой, можете обратиться ко мне. Я способен помочь сделать это гораздо быстрее". Маккой захлёбывается немым возмущением.

***

Хан даже не смотрит в его сторону, когда Маккой заявляется на капитанский мостик. — Если собираешься меня убить, то убивай сразу, — заявляет Маккой. — Но если ты думаешь, что я сейчас пойду и удавлюсь в первом попавшемся углу — даже не мечтай. Хан наконец удостаивает его взглядом. — И в мыслях не было вас убивать, доктор, — приподнимает бровь он. — Прошу прощения, видимо, я недооценил вашу силу воли. — В самом деле? — Маккой тщательно проговаривает каждое слово, сжимая и разжимая кулаки. Джим бы уже бросился на Хана — скорее бы сломал что-то себе, чем ему, но бросился бы. Джим бы, Джим бы, Джим бы. Новая мантра Маккоя, за которую он цепляется как за последнюю соломинку. — Какого чёрта тебе от меня надо? — спрашивает он. — Скучно? Не хватает, чтобы кто-то побегал кругами по кораблю как хомяк? Хан качает головой, как будто бы ждал от Маккоя более здравого предположения. — Вы врач, — отвечает он, как будто это всё это объясняет. Хотя… Семьдесят две торпеды, вспоминает он, разворачивается и уходит с капитанского мостика. Все двери "Возмездия" открываются перед ним по малейшему требованию. Все, кроме одной. Он так и держит их в торпедном отсеке, думает Маккой. — Понимаете, доктор, — раздаётся над ухом негромкий голос Хана, чуть искажённый передатчиком, и Маккой вздрагивает от неожиданности, — вам в конечном итоге придётся мне помочь. — Чёрта с два, — огрызается Маккой и двигается по направлению к своей — своей? — каюте. — Не знаю, с чего ты это вообще взял, но можешь выкинуть из головы немедленно. Голос Хана змеится за ним по пятам. Маккой не затыкает уши пальцами и непроизвольно гордится своей выдержкой. — Потому что вы хотите жить, доктор. Потому что вы не самоубийца. Вы хотите жить. Вы… Дверь в каюту закрывается с лёгким щелчком, и голос Хана остаётся там, в коридоре. Маккой сомневается, что ему повезло со звукоизолирующей каютой. Скорее это Хан пытается вызвать у него чувство свободы — хотя бы в границах этой чёртовой комнатой. И у него получается, понимает Маккой, тяжело сглатывает и сползает по двери.

***

На "Энтрепрайзе" он никогда не оставался один. В рабочую смену особенно, но даже в короткие часы отдыха Скотти мог покачать перед его носом блестящей фляжкой, Спок с вымученным равнодушием просил пояснить очередной скачок человеческой логики капитана, а Ухура периодически бегала за успокоительными стимами, виновато оправдываясь, что иначе она сойдёт с ума с этими ненормальными. Тут он тоже не один, но он не может заставить себя даже открыть дверь. Проходит день. На второй он открывает уже почти забытый сухпаек. На третий лезет на стенку. Датапад сунут под подушку вместе с очередным, так необходимым ему наставлением от Хана. На четвёртый ему снится Джим с кривой ухмылкой. — Помнишь, что я тебе когда-то говорил, Боунс? Ну, когда ты валил экзамены по боевому планированию на первом курсе? — Он делает паузу и прожигает Маккоя пристальным взглядом. — Живи. Умереть всегда успеешь. Бессмысленно — тем более. "Как ты?" — хочется спросить Маккою, чтобы цепануть Джима за живое, но это бесполезно. Во-первых, Джим умирал не бессмысленно, во-вторых, как-то глупо пытаться спорить с собственным подсознанием. Не то чтобы это его останавливало. Он пару мгновений не может понять, спит ли он ещё или нет. Потом — гадает, не попытаться ли заснуть снова. Но пора принять как факт — слишком поздно бежать от собственных проблем. Поздно и бесполезно, особенно учитывая то, что сейчас он находится чёрт знает где. Маккой глубоко вздыхает и открывает дверь. — Так вот, доктор, — продолжает вкрадчивый голос Хана, будто все эти дни он только и ждал, пока Маккой не откроет дверь. Хотя чёрт его разберёт, может, и ждал. Вряд ли Хану было здесь намного веселее чем ему. — Мы с вами оба разумные люди. Полагаю, мы с вами сможем прийти к соглашению. Маккой не комментирует насмешку, которая прорезалась на словах "разумные люди". Джим бы… Но он не Джим, и с этим пора смириться. Он не хочет умирать. — Чего тебе надо? — спрашивает он и практически видит змеиную улыбку. Слышит уж точно. — Поднимайтесь на мостик, доктор. Нам будет что обсудить.

***

Когда Маккой видит Хана, первое желание, которое у него появляется, — это дать тому в зубы. Второе — развернуться и уйти. Но Маккой реалист. Он помнит разбитые костяшки Джима, которому вздумалось сделать из Хана боксёрскую грушу. А что касается второго… Сколько Маккой ни вспоминает службу на флоте, он помнит, как постоянно ворчал, чтобы всего от него отвязались, дали побыть одному. "Если у меня когда-нибудь будет отпуск", — доверительно сказал он тогда Споку, — "я его проведу подальше от ваших чёртовых физиономий, глаза бы мои вас не видели". Спок тогда и ухом не повёл, а Маккой помнит и вспоминает, и вспоминает, и жалеет, потому что он бы продал душу даже не за новую встречу, а за любую голограмму, даже за обычную фотографию из двадцатого века. За что угодно, лишь бы из памяти не стирались их лица, и он бы не остался один. Маккой не умеет быть один, не умеет и не хочет, и как же поздно он это осознал. И он не сомневается, что сейчас Хан это с лёгкостью считывает у него с лица. Маккой не хочет оставаться один с Ханом и с грудой сосулек в торпедном отсеке. — Чего тебе надо? — повторяет он свой последний вопрос. За четыре дня на мостике почти ничего не изменилось, Хан всё так же сидит, расслабленно откинувшись в кресле командующего. Только вот кровавое пятно пропало с пола. Интересно, сам оттёр? Или дроиды поработали? Хан нарочито равнодушно ведёт плечами. — Что мне может быть от вас нужно, доктор? — спрашивает он. — Ваши навыки. Ваш опыт. Маккой смотрит на него, не моргая, а потом зло смеётся. — Дай угадаю. — Он потирает ладонью подбородок, отведя взгляд в сторону. — Не тебе я нужен, а твоей команде снеговиков. Он снова смотрит на Хана, с которого заметно слетает напускное спокойствие. Больное место. Почему у всех них больное место — это команда? — То есть, сначала ты убил моих людей, а теперь хочешь, чтобы я помог твоим? Чем ты занимался последние дни, чтобы выдать такую прекрасную идею? Бился головой о перегородки? И гляньте-ка — всё-таки он не может не нарываться. Спасибо тебе, Джим Кирк, за то, что вместо навыков выживания ты заразил свою команду отсутствием инстинкта самосохранения. Хан с ним явно согласен. Он начинает приподниматься, но потом берёт себя в руки и садится обратно. — Не бравируйте, доктор, — советует он. — Вам это не идёт. Маккой передёргивает плечами. Сейчас в его поведении не остаётся и намёка на логику. Он даже не знает, что ему теперь делать. То ли нарываться и провоцировать, то ли притвориться сломанным и покорным, чтобы дожить до момента, когда может предоставиться способ сбежать. Он бросает невольный взгляд на датчики системы навигации, но Хан — чёртова гадюка! — без труда отслеживает его взгляд. — Пока вы проводили время в одиночестве, — любезно подсказывает он, — наш корабль совершил уже два гипер-прыжка. Поверьте, самостоятельное возвращение домой вам в ближайшем будущем не грозит. Маккой трясёт головой. Он не знает, врёт ли ему Хан или нет — он не видит ни одного знакомого созвездия, но если говорить честно, не то чтобы он их хорошо знал изначально. — И что теперь? — с вызовом спрашивает он. — Будешь выдавать мне свой злодейский план во всех подробностях? У Хана едва заметно дёргается бровь. — Давайте не будем мыслить стереотипами. От предложения дёргается уже Маккой, потому что серьёзно? Ходячий стереотип предлагает ему не мыслить стереотипами. — Не думайте, что моя цель на данном этапе может оказаться недоступной для… стандартного человеческого мышления. Спок бы оценил красиво завуалированное оскорбление, думает Маккой. — Дай угадаю, — говорит он вслух вместо этого. — Ты хочешь оживить всю свою команду, всю свою семью, — насмешливо ставит он ударение на последнее слово, — а потом вы вместе улетите на край света, где никто вас больше не тронет. Хан негромко смеётся. На этот раз без издёвки, будто Маккой действительно смог его рассмешить. Неожиданно он умолкает и резким движением поднимается из капитанского кресла. Маккой усилием воли ухитряется не поменять выражение лица. — Пойдёмте, доктор, — предлагает Хан и первым выходит за бесшумно отъехавшую дверь. Маккой идёт за ним по пятам, не отрывая взгляда от затылка, и думает, насколько ему важна клятва о непричинения вреда человеческой жизни. О том, насколько этично бить в спину. Хан, не останавливаясь, бросает на него насмешливый взгляд через плечо. О том, что если можно создать существо, столь похожее на человека, с нечеловеческими рефлексами и полным равнодушием к чужим жизням, ещё не значит, что стоит это делать. О том, что просто он просто не успеет поднять руку. "Не дури, Боунс", — почти слышит он голос Кирка. "Это я люблю рисковать. А ты не так работаешь. Ты должен точно осознавать, что делаешь и к чему это приведёт". Маккой чуть замедляет шаг. Что с ним будет, если Хан умрёт? Курс по пилотированию для него включал в себя полёты на шаттлах и умение закладывать в системы навигации уже существующие маршруты. Два гипер-прыжка… Если Хан не соврал, конечно, а врать он умеет мастерски. Но Маккой уже представляет, как он оказывается запертым на этой консервной банке в полном одиночестве в пустоте незнакомой галактике. Ноги сами догоняют Хана, и он мысленно корит себя за слабость.

***

Торпеды так и стоят в ангарном отсеке. Ровные ряды выглядели бы уместней на военном кладбище. Маккой стискивает зубы и делает шаг к ближайшей торпеде. Он почти чувствует исходящий от неё холод. — Все здесь, — говорит он. Голос гулким эхом уносится куда-то вверх. — Именно так, — ровно подтверждает Хан, и Маккой всматривается в его лицо. — Их ты считаешь своей семьёй? Он не знает, что ему даст ответ на этот вопрос. Может, если он сможет поверить, что в Хане живёт хоть какой-то намёк на человечность, он сможет хоть немного смириться с происходящим. Перестанет каждую секунду чувствовать, будто голову обхватывает железный обруч, сжимающийся всё сильнее и сильнее. Хан снова усмехается. Ещё немного, и Маккой решит, будто его взяли на борт в качестве придворного шута. Как минимум эту роль у него получается выполнять вполне успешно. — "Семья", — тянет Хан. — Красивое слово, доктор. Любимое у вашего капитана, как я понял. Хотя простите мою оговорку — было любимым. Маккой с трудом делает вдох. Хан неторопливо идёт между двух рядов торпед, касаясь некоторых пальцами — будто в очередной раз пересчитывает. "Раз, два", — автоматически считает за ним Маккой. — "Три, четыре". — Дело в том, доктор, — говорит Хан, не поворачиваясь к нему лицом, — что на определённом уровне развития человечеству придётся принять, что существующие ныне общественные стандарты уже безнадёжно устарели. Семья уже давно не нужна человеку, он способен найти для себя заменители, которые окажутся для него гораздо более полезными в будущем. Но когда я смотрю кругом, я понимаю, что для этого должно пройти не одно и не два поколения. Представляете, сколько времени потеряет человечество, цепляясь за эти устаревшие понятия? Выбирая навязываемые родными убеждения вместо того, чтобы ориентироваться на более успешных членов общества. Маккой вслушивается, но не слышит. Хан оборачивается и, видимо, что-то читает на его лице. — Не переживайте, доктор. Для вас это, скорее всего, кажется дикостью, но это нормально. Как часть социума вы тоже были подогнаны под эти стандарты. Я не сомневаюсь, что даже ваш капитан что-то пытался доказать. Но как врач вы должны понимать необходимость эволюции. Для людей она необходима. Маккой всё ещё молчит и пытается отогнать от себя воспоминания об отце, перебинтовывающем ему руку и читающем первую в его жизни лекцию по медицине, о Джиме, развалившемся с бутылкой пива на зелёной траве и рассказывающем о том, как их назначат на один корабль и они отправятся исследовать далёкий космос. Он думает о том, где бы оказался без семьи и друзей в своей жизни. — Нет, — хрипло говорит он и смотрит исподлобья на Хана. — Они тащили меня вперёд. Без них… — Вам ли это знать, доктор, — нетерпеливо прерывает его Хан. — С другой стороны, — задумчиво добавляет он, — не могу не признать, что без них вы бы не оказались здесь и не получили бы возможность наблюдать за подготовкой к эволюции. — Что? — переспрашивает Маккой, подавив более уместное "ты псих". Хан разочарованно качает головой. — Эксперимент по генетическим модификациям не был отменён. Он был, так сказать, заморожен. Вместе с нами. Но в тот раз мы не учли, что численность человеческого населения перевесит наши таланты. Мне кажется, пора исправить старые ошибки. Маккой переваривает информацию. Её слишком много, чтобы он успел начать ужасаться, но он уже представляет приступ паники, который настигнет его, как только он останется один. — Закончить эксперимент, — говорит он. — Закончить его и создать армию, которой нипочём будут даже клингонцы. Хан разводит руками. Как актёр на пафосном монологе, с отвращением думает Маккой. — Клингонцы, ромуланцы. Земляне, разумеется. Все враги, что могли бы служить угрозой для вас, для нас станут лишь незначительным препятствием на пути. — Раз мы такие бесполезные, — вскидывается Маккой, — то зачем я здесь? Что тебе от меня надо. Вот вопрос, который мучил его с самого начала. В глаза Хана возвращается насмешка. — У меня есть ряд причин, доктор, но вам не понравится ни одна. Каждому спектаклю требуется зритель, вы так не думаете? Поверьте, человеческая реакция на некоторые события способна развлечь даже меня. Издевается, думает Маккой. Тварь. Интересно, если он сейчас кинется на Хана с кулаками, тот сломает ему шею? Джим бы не думал, Джим бы уже кинулся. И Спок бы кинулся, потому что его хвалёная вулканская выдержка была очень выборочной, когда дело доходило до "Энтерпрайза" и его команды. — Плюс, — продолжает Хан, будто не замечая эмоций, мелькающих на лице Маккоя, — ваши врачебные навыки очень пригодились бы мне на этом этапе. Как вы понимаете, за этими торпедами и теми, кто в них находится, требуется тщательный надзор. За то время, что я находился в заморозке, очень многое успело поменяться. Я признаю, что в некоторых моментах люди смогли добиться определённого успеха. Тем не менее, мои знания о современной медицине находятся не на том уровне, чтобы я стал испытывать их на своей команде. Тут-то мне и нужны вы. Маккой в первые моменты не может подобрать слов. — Ты… — начинает он, проводит ладонью по взмокшему лбу и кашляет. Прошла мигрень, прошли нерешительность и тихая паника, грызущая его изнутри. А ярость осталась. Он делает первый, неуверенный шаг. Потом ещё один и ещё один, пока он не останавливается прямо перед Ханом. — Ты взорвал мой корабль с моими людьми. Потом ты прочитал мне лекцию про то, что они всё равно были препятствием на пути эволюции. А теперь, теперь ты предлагаешь мне поучаствовать в твоём небольшом эксперименте, в результате которого ты захватишь планету? — А вот тут я уже могу предложить вам кое-что интересное, доктор. — Хан улыбается, как будто Маккой только что добровольно зашёл в пустую мышеловку и теперь озирается там в поисках сыра. — Понимаете, в чём дело. Земля уже не является для меня приоритетом. Для Маккоя это так неожиданно, что он замирает. — За то время, что мы пробыли в анабиозе, земные технологии развились настолько, что мы больше не привязаны к одной галактике и её окрестностям. Мы можем отправиться куда угодно. Как вы посмотрите на то, что в обмен на вашу помощь, доктор, я предложу вам Землю? Кусок сыра оказывается несколько больше, чем предполагал Маккой. — Да ты смеёшься, — выдыхает он. Руки снова чешутся от желания двинуть Хану в челюсть. — Твой чокнутый план всё равно провалится. Это невозможно. — Тогда что вы теряете? — "Бери сыр, бери. Всё равно ты уже в мышеловке". — Если у нас не получится, вы как минимум останетесь живы. Если получится — вы защитите свою планету от мерзких захватчиков. — В голосе Хана столько веселья, что Маккой опять обдумывает свою роль шута на корабле. Он отводит взгляд, потому что смотреть на Хана просто не может, и вместо этого концентрируется на задней стенке ангара. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Как перед сложными операциями. Как перед принятием сложного решения. Как перед взрывом… Вдох-выдох. Кивнул ли он тогда? Или Хану просто надоело ждать? Маккою до боли хочется спросить, но он позорно боится услышать ответ. Хан, видимо, неправильно трактует его молчание. — Я могу дать вам время на размышление, доктор. — "Всё равно есть лишь один правильный ответ", не договаривает он. — У вас есть ещё несколько дней — я планирую удалиться от нашей звёздной системы на максимальное расстояние, прежде чем начинать поиски подходящей галактики для нашей работы. Он говорит "нашей", будто Маккой уже согласился, и уверенно кладёт ему руку на плечо, чтобы подтолкнуть к выходу. Не собирается оставлять Маккоя наедине со своей командой. Правильно. Кто знает, не сдадут ли у него нервы. — Отдохните, доктор, — наставительно советует Хан. — Вам не помешает. Маккой жалеет, что не может хлопнуть ему дверью в лицо, поэтому приходится удовольствоваться только тихим шорохом закрывающейся панели.

***

Когда он остаётся один, не думать об "Энтерпрайзе" невозможно. Это было его жизнью последние годы, и сейчас надо как-то заставить себя строить новую — раз уж умирать не хочется. Джим бы не одобрил. Маккой бы продал душу за любую запись голокома, за голографию с выпускной церемонии, за что угодно, за что можно было бы уцепиться, потому что сейчас он чувствует себя в невесомости. Но отсюда нет даже возможности войти в архивы Звёздного флота — не то чтобы хоть один коммуникатор в зоне досягаемости предоставил ему доступ. Хан в этом убедился — Маккой уже проверял. Он вряд ли вернётся на Землю, это нельзя не признавать, но он не думает, что будет по ней скучать. Он никогда не вернётся на "Энтерпрайз", но по нему он тоже не будет скучать — потому что первым делом академия учит тебя не скучать по тому, чего нет. И он не может проводить взаперти в каюте всё это время, потому что он сойдёт с ума от одиночества. Мизантропия очень быстро улетучивается, когда её не на кого изливать. Маккой пытается поспать, чтобы хоть немного забыться, но просыпается с головной болью и мокрыми дорожками от слёз на щеках. — Твою мать, — с отвращением говорит он, вытирая лицо рукавом. — Твою мать, Джим. На кой чёрт мне приспичило сесть в шаттле около тебя, а не около какой-нибудь симпатичной медсестрички, которая убедила бы меня сидеть на планете в тихом уютном госпитале? Проблема в том, что даже в экстремальных ситуациях Маккой ориентируется хорошо, только если кому-то нужна его помощь. Сейчас, как он подозревает, его бы хватило только на то, чтобы с паническими воплями наворачивать круги по кораблю. Он горько усмехается. Другая проблема в том, что ему нужно общество. Ему нужно занять чем-то руки. И то, и другое подразумевает под собой общение с Ханом. Маккой сглатывает. Есть два варианта развития событий — в случае, если он согласится на предложение. А он согласится, думает Маккой, потому что он хочет жить. Потому что умереть — это слишком быстро. Первый — рано или поздно он срывается, потому что слушать бесконечные подколки Хана невозможно. В таком случае можно только молиться, чтобы для него всё закончилось быстро и безболезненно. Второй — Хан промоет ему мозги. Маккою очень хочется верить в свои железные убеждения, но сейчас он должен оценивать ситуацию чётко. И он оценивает и понимает, что всё плохо. И можно помахать рукой Стокгольмскому синдрому, потому что Хан слишком хорошо умеет играть в игры и запудривать мозги собеседнику. Прятаться от него в каюте вечно Маккой всё равно не сможет. И в какой-то момент он проморгает момент, когда совершенно добровольно кивнёт и согласится с оценкой Хана. И это будет конец. Маккой с отвращением морщится, потому что второй вариант, к сожалению, имеет гораздо больше шансов на свершение. Он проходится взглядом по пустым стенам, давит приступ клаустрофобии и закрывает глаза. Возможно, если ему удастся поспать без снов хоть немного, в голове прояснится.

***

Поспать без снов не удаётся, и Маккой просыпается через некоторое время совершенно разбитым. Он не помнит точно, что видел, но обрывков хватает, чтобы его замутило. Он понимает, что если останется в тесной каюте ещё ненадолго, то свихнётся. В коридоре его немного отпускает, и он прислоняется к стене, пытаясь прикинуть, что дальше делать. — Вы всегда можете присоединиться ко мне на капитанском мостике, доктор, — раздаётся из динамика над его головой любезный голос. Маккой хватается за сердце. — Ты что творишь? — огрызается он. — Хочешь, чтобы я полз до медотсека, чтобы вколоть себе стабилизаторы? — Я всего лишь хотел предложить варианты, которые вы не успели рассмотреть. Не стоит воспринимать всё в штыки. — Интонации меняются на успокаивающие, что бесит Маккоя до зелёных чёртиков в глазах. Он сжимает и разжимает кулаки и решительно направляется на мостик. Он ненавидит разговоры по передатчикам. Только и всего. Ему ни разу не надоело сидеть одному. — По вашему виду я понимаю, что вы так и не начали обдумывать моё предложение, — говорит ему Хан, стоит Маккою показаться на мостике. — Вы же понимаете, что это предложение не вечно? Что-то мешает вам принять итоговое решение? "Да, то, что ты — рехнувшийся маньяк, обещаниям которого нельзя верить". — Да, — кивает он, и Хан приподнимает брови. — Виски. Пары бутылок как минимум. Он не собирается напиваться, хотя и хотелось бы. Но ему хватит уже имеющегося чувства оторванности от реальности, и просто хочется сказать что-то не к месту. Хан слегка морщится. — Боюсь, спиртные напитки не заложены в программу репликаторов. Искусственные стимуляторы — ещё одна вещь, которая сдерживает развитие человечества. Маккой отмахивается. — Меня не интересуют лекции о вреде алкоголизма. — В любом случае он вряд ли проживёт достаточно долго, чтобы алкоголь сказался на его печени. Хан задумчиво постукивает пальцами по подлокотнику капитанского кресла. — Насколько я знаю, людям проще принимать решения, когда они начинают обдумывать их вслух. Почему бы вам не попробовать? Маккой вглядывается в его лицо в поисках хоть проблеска насмешки, но Хан, судя по всему, говорит серьёзно. Что? Предложение сеанса психотерапии от маньяка-социопата? Видимо, когда Маккой думал, что его жизнь встала вверх тормашками после встречи с Джимом, он порядком ошибался. Большего маразма с ним до сегодня не случалось. — Не хотите? — прерывает повисшую тишину Хан. — Тогда давайте, я скажу за вас. Вы ожидаете подвоха со всех сторон. Вы ожидаете, что я нарушу своё слово. Вы ожидаете, что я могу убить вас в любой момент просто так. В чём-то вы правы, наверно. — Он усмехается — у Маккоя по понятным причинам кривится лицо. — Но я бы предпочёл вас не убивать, если только вы не сделаете какой-нибудь непоправимой глупости, конечно. Мне это не надо. Он делает паузу, и Маккой пытается подобрать слова. Должен же он хоть что-то вставить. Но Хан предупреждающе поднимает руку. — И, разумеется, вы вините меня в гибели своего капитана. И корабля, — подумав немного, добавляет он. — Только с тем же успехом вы могли бы винить и адмирала Маркуса. И всю коррумпированную верхушку Звёздного флота. Но вам удобней винить в этом только меня, потому что винить орудие исполнения всегда проще. — И я не прав? — Маккой гордится тем, как ровно ему удаётся задать вопрос. Хан пожимает плечами. — Это уже вам решать. Только запомните одну вещь: долго бы капитан Кирк не пролетал. Он был слишком безрассуден и часто забывал про то, что отвечает за всю команду корабля. — Кто бы говорил, — цедит Маккой сквозь стиснутые зубы, потому что… Потому что? Он не может спорить про безрассудность Джима и про то, что тот слишком часто рисковал, но объяснять Хану про то, что Джим бы жизнь положил, чтобы спасти любого из своей команды? Увольте. Слишком много чести. Хан на его комментарий никак не реагирует. — Всё, что я хочу сказать, так это то, что для землянина вы достаточно умны, чтобы не держаться вечность за свою ненависть. И, как доктор, вы понимаете, что невозможно держаться вечность за потерянные жизни. Маккой начинает поворачиваться, но дверь за его спиной с жужжанием захлопывается. — Хватит, доктор, — с лёгкой усталостью говорит Хан. — Вы не можете бегать от своих проблем вечность. — От проблем — нет, от тебя — могу постараться, — огрызается Маккой. — Чего ты ждёшь? Что я признаю, что ты вообще не при чём? Что прощу тебе смерти, которые ты устроил? — Вы находитесь под обманчивым впечатлением, что я просил прощения. — Хан неторопливо поднимается с кресла. — Я всего лишь пытался описать вам ситуацию так, чтобы вам было проще увидеть произошедшее и с других сторон. Маккой внезапно чувствует усталость. Он может спорить бесконечно, но будет ли смысл? Джим мёртв. Он повторяет это про себя ещё раз. Джим мёртв. Спок мёртв. Ухура, Скотти, Чехов. С какой бы стороны он ни посмотрел, уже ничего не вернуть. И Маккой уже не знает, что чувствует. Он не способен ненавидеть долго, это не в его природе. Он даже не уверен, что он ненавидит Хана. Потому что в чём-то Хан прав — если Маккой ненавидит его, то он должен ненавидеть ещё кучу народа, которая это допустила. Это не успокаивает его, но заставляет дышать ровнее. Так не может продолжаться. Он поднимает голову. — У меня есть несколько условий. Хан делает шаг к нему и чуть улыбается. — Я с интересом их выслушаю, доктор Маккой.

***

В каком-нибудь старом земном фильме на этом моменте они бы пожали друг другу руки и договорились о сотрудничестве. Тут переговоров хватает на десять минут, после чего Маккой засвечивает ему в челюсть. Попадает, как ни странно, видимо потому, что этого от себя не ждал даже он сам. Драться Маккой умеет, но не любит — руки хирурга всегда надо было беречь, как бы банально это ни звучало. Поэтому в Академии он всегда отмахивался от предложений Джима поковыряться на выходных в моторе очередного раздолбанного мотоцикла, который тот взял у кого-то по дешёвке. Но удерживаться тут никаких сил нет. Только впервые ему попадается противник, на которого его удар не производит никакого впечатления. Единственного, чего добивается Маккой, — это разбитых костяшек пальцев на правой руке. Он стоит и тяжело дышит; красная пелена перед глазами рассеивается, и он понимает, как это было глупо. Он даже не помнит, что именно сказал, что после всего произошедшего его так довело. Хан с силой сжимает его запястье. Маккой стискивает зубы, чтобы не охнуть ненароком. — Если вы ещё раз это сделаете, доктор, — вкрадчиво говорит Хан, — я сломаю вам руку. Он не требует от Маккоя подтверждения, что тот понял, и просто разжимает пальцы. Маккой раздражённо потирает запястье, на котором уже проступают тёмные отпечатки, чертыхается под нос и отступает назад. Он не боится Хана, с удивлением понимает он вдруг. Он понимает, что может вынудить Хана убить его, но он не боится. В какой-то момент безрассудность победила страх подчистую. Спасибо, Джим. Вот оно, твоё наследие. Маккой краем сознания думает о том, что бы сказал на это Джим. Вряд ли бы удивился, его очень редко удавалось удивить. И не злился бы. Вот если бы Маккой упёрся рогом и согласился бы на смерть — это да… Маккой не знает, к чему гадать, не то чтобы теперь он сможет узнать реакцию Джима, но за последние годы это стало безусловной реакцией — думать, что бы сказал на это Джим. — Капитан Кирк бы сказал вам не нарываться и полез бы в драку сам, — сообщает ему Хан. Маккой резко вскидывает голову. — Нет, я не читаю ваши мысли, — отвечает Хан на непроизнесенный вопрос прежде, чем Маккой успевает открыть рот, — но вы достаточно ясно демонстрируете все эмоции. Прекрасно. Джим всегда его дразнил за это. — И опять… — уже задумчивей говорит Хан. — Признаться, я был не в курсе, что капитан Кирк был для вас такой константой. — Как будто это на что-то повлияло, — огрызается Маккой. Хан качает головой. — Нет. Не повлияло бы. — В его голосе нет ни капли сожаления.

***

Было бы гораздо проще, если бы он просто поставил перед собой целью выживание. Никто не требует от него дружелюбия, и слава богу — улыбаться Хану он бы не смог даже под прицелом фазеров. Но Маккой уже чувствует, как его грызёт изнутри любопытство — то самое, которое заставило его ухватить Джима за рюкзак, когда тот собрался спрыгнуть из шаттла вперёд него и затеряться в толпе. Но Маккой знает, благодаря каким исследованиям появился Хан, и ему интересно. Что пошло не так, почему созданный генетически интеллект отказался работать на благо человечества? — Снова думаете, доктор? — отвлекает его голос Хана. Маккой снова на капитанском мостике. После того первого раза он уже не может отсиживаться в каюте; он начинает бросаться на стенки уже через пять минут. Хан хоть как-то его отвлекает. По крайней мере, пока Маккой способен себя в этом убедить. — Чем мне ещё заниматься? — вопросом на вопрос отвечает он. — Экспериментальную процедуру разморозки мы можем начать только когда обнаружим для этого подходящую галактику и планету. Восстановление не должно происходить на звездолёте. Пусть вы и генетически модифицированные люди, не добавляет он. Хан всё равно усмехается. Все недоговорки Маккоя он прекрасно слышит. — Как насчёт партии в 3Д-шахматы? — любезно предлагает он. Маккоя моментально передёргивает — перед глазами встаёт кают-компания и Спок с Кирком, тихо переругивающиеся над тремя досками. Он тяжело сглатывает, пытаясь сосредоточиться на настоящем. — Предложение не заинтересовало, доктор? — Голос Хана звучит совсем рядом, и в нём нет привычной насмешки. Маккой смотрит на него, не моргая, и может лишь покачать головой. Хан смотрит как-то странно. Маккой знает этот взгляд. Так все они смотрели на что-то, что не могли понять. Исследовательский интерес.

***

— Странно… — тянет Хан. — Никогда не мог понять этой человеческой привязанности к прошлому. В чём смысл? Маккой закусывает губу и думает. — В самом деле? — наконец говорит он. — То есть, вот то сборище торпед — это не привязанность к прошлому? Хан задумчиво молчит. Сейчас ему очень не хватает бокала с вином, который можно многозначительно покачивать в пальцах. — Всё можно было бы начать с нуля, — говорит он. — Но это заняло бы гораздо больше времени. Это не ответ на тот вопрос, что задал Маккой. Они оба это понимают. — Мне проще считать, что вы полностью лишены человечности? — Как желаете, доктор. Проблема в том, что Маккой никогда не знает, когда с ним играют, а когда нет. В последнее время его постоянно окружали люди с зашкаливающим айкью. Но вместе с мозгами им при рождении отсыпали неслабый темперамент, поэтому их было несложно читать. Даже Спок при его воспитании никогда не мог скрыть удивления или возмущения — когда привыкаешь к его (не)проявлению эмоций, разумеется. Хан другой. Хан опасней, чем все они вместе взятые, и это Маккой понимает. Но если он заставит себя поверить в то, что в Хане сохранилось хоть какое-то подобие человечности, может, тогда он сможет дышать свободней? (Нет.) Следующую галактику Хан признаёт непригодной для остановки и начала разморозки. Кажется, что это будет длиться вечно, и Маккой потерял счёт дням. Он отказывается поиграть в шахматы и второй раз, но предложение для него уже не вызывает шоковых ощущений. Он отказывается третий раз. И четвёртый. На пятый он соглашается. Хан раскатывает его в семь ходов, и Маккой не знает, на что он вообще он рассчитывал. Уж явно не на то, что Хан будет ему поддаваться. — Плохо, — замечает Хан, рассматривая фигуры. — Вам без разницы, где вы ошиблись, доктор, или вас всё же интересует, как вы можете продлить партию хотя бы на пару ходов? Маккой возмущён настолько, что даже не требует объяснить, зачем это надо Хану. — Я внимательно слушаю, — отвечает он. Но сарказм на Хана не действует, поэтому ему приходится выслушать длинную лекцию по стратегии. — Ещё раз? — предлагает Хан, и Маккой чисто из упрямства соглашается. Следующую партию он проигрывает уже через восемь ходов.

***

Дни текут медленно. Хан ищет спокойную галактику со спокойной планетой, где можно приступить к первичной разморозке. Маккой ищет покой для сознания. — Партию в шахматы, доктор? — предлагает Хан, и Маккой каждый раз соглашается. Он не выигрывал ни разу — да что там, дальше первых семи ходов он редко продвигается, хотя, кажется, испробовал уже несколько десятков стартовых комбинаций. Сам он никогда не предлагает сыграть. Не потому, что его так раздражают проигрыши — он не Джим с его безграничным эго. Но если он придёт первым, это будет значить, что он сам активно ищет общества Хана, и вот этого у Маккоя уже просто мурашки по спине. Хотя что ему ещё остаётся делать в этом пустом железном склепе? Сегодня, как и всегда, Хан разбивает его в несколько ходов, но не торопится объяснять где и что Маккой сделал не так. Фигуры для новой партии он тоже не расставляет, только крутит в длинных пальцах чёрного короля из дымчатого пластика. — Ваш капитан скончался бы ещё пару планет назад, — как бы невзначай замечает он. У Маккоя темнеет перед глазами. — Это с чего бы? — хрипловато интересуется он. Хан пожимает плечами. — По совокупности фактов. Планеты, которые мы посещали. Стремление капитана Кирка погибнуть за свою команду. Несовместимость политики Федерации с политикой местных народов. Вы сами должны были понимать, какое это рисковое предприятие. Маккой знал. Это не помешало ему начать собираться в пятилетнюю экспедицию, но все риски он понимал прекрасно. С другой стороны он знал Джима. А Джим был слишком упёртым, чтобы умереть в руках у какого-нибудь полупервобытного племени, которое не то что не освоило гипер-прыжки, но и даже первый корабль не построило. — Рисковое — не значит стопроцентно провальное. Хан слегка улыбается — попытки Маккоя победить его в логике должны его порядком развлекать, думает тот. — Но всё же вы признаёте, что оно было рисковое. А вы не думали, сколько стояло на кону? — Он возвращает короля обратно на доску. Маккой молча расставляет фигуры в исходную позицию и утыкается взглядом в пешки, как будто это поможет ему продержаться подольше. — Сотни жизней, доктор. И давайте не будем забывать о финансировании. Звёздный флот верил в "Энтерпрайз". Я понимаю, вам хочется думать, что он верил в капитана Кирка, но он верил в "Энтерпрайз". Полагаю, теперь они пересмотрят свою позицию. Те же семь ходов, что и первый раз. — Не могу сосредоточиться, — холодно говорит Маккой, пока дверь с негромким жужжанием отъезжает. — Просто беда. К чести Хана он хотя бы не комментирует откровенное враньё. Сегодня Маккой опять не спит. Дни он больше не считает, только по инерции отмечает смену дня и ночи на часах. Ночью он старается заставить себя лечь и закрыть глаза, но иногда за закрытыми веками снова распадается в искры "Энтерпрайз", и приходится включать свет. Он идёт по полуосвещённым коридорам — светосберегающий режим — потому что не может уговорить себя даже посидеть на месте; под кожей словно жужжат пчёлы. Ему слишком беспокойно. И так хотя бы не давят стены уже порядком надоевшей каюты. Может, ему перебраться в другую? Хоть какое-то разнообразие. Он уже почти заучил наизусть схему корабля и около ангара он, как обычно, не останавливается — всё равно ведь будет заперто. Но что-то дёргает его, и он возвращается. Ангар в отличие от коридоров залит ярким светом, под которым серебром отливают уже знакомые ряды торпед, и Маккой щурится, прикрывая ладонью глаза. Что делать теперь, он не знает. Как только глаза перестают слезиться, он неуверенно идёт вперёд. Он не знает, чего ждёт — то ли того, что сигнализация сработает, то ли кара небесная настигнет. На этом корабле можно ждать всего. Но в помещении всё так же тихо, и Маккой прижимает ладонь к одному из окошек в торпеде на углу. Он знает процесс разгерметизации, и мелькает шальная мысль, что было бы так просто всё закончить, переломать все планы Хана, а потом гордо сдохнуть, когда тот свернёт ему шею. Его останавливает даже не то, что Хана на самом деле это не остановит, он придумает, как возродить эксперимент по совершенствованию человечества, упрямый сукин сын, а что-то другое, что-то… — Вы всё равно не сможете, доктор. — Маккой вздрагивает, застигнутый на месте преступления, делает шаг назад от капсулы, прячет руку за спиной. А потом пытается как можно скорее стереть незванный испуг с лица. — Кажется, ты забыл запереть дверь, — с бравадой, которой на самом деле не существует, говорит он. — Решил зайти проверить. Мало ли что. Хан вздыхает, слегка качая головой. — Казалось, вы уже должны были понять, доктор, что я ничего не забываю. Маккой не понимает — а на лице Хана не прочитать никаких подсказок. Он, не отрывая от него взгляда, делает шаг в сторону, снова прикасается к капсуле. — Это же твоя команда, — неуверенно говорит он. — Ты думаешь, что я ничего не сделаю? Ты не идиот, чтобы мне доверять. Хан пожимает плечами. От входа он так не сделал и шага. — Доступ сюда был открыт вам примерно неделю назад. До этого я должен был произвести оценку вашей личности, чтобы понять, можно ли вас допускать к работе с моими людьми. Маккой моментально вскидывается, будто бы он сам хотел с ними работать. — У тебя ещё и фейс-контроль? — запальчиво спрашивает он. Апатия прошлых недель крошится, разбивается вдребезги, и он внезапно понимает, что снова чувствует себя живым. Перестаёт ощущать начало конца. — Можно подумать, у тебя здесь бесконечная очередь врачей, которые готовы тебе помогать. Он осекается на полуслове, потому что формулировка неудачная, очень неудачная. Хан может решить, что Маккой хочет ему помогать. А он… Он не знает. Он не хочет помогать, не хочет участвовать в эксперименте Хана, но жить он хочет. Снова что-то чувствовать. Господи, хоть что-то делать, с такими темпами ему надо самому залезать в капсулу, пока он не сошёл с ума. — Не поймите меня неправильно, — поправляет его Хан, мягко, мягче, чем мог бы, учитывая ситуацию. У Маккоя даже мелькает шальная мысль, что это он так его успокаивает, — я бы мог закончить исследования самостоятельно. Моих навыков должно хватит. К сожалению, вы видите масштабы, — он обводит рукой ряды капсул, и Маккой уже спокойней убирает руку от той, к которой всё ещё прикасался, — и я боюсь, в случае возникновения непредвиденной ситуации мне может понадобиться помощь. "Я тактический гений, но очень не люблю делать искусственное дыхание", — озвучивает у себя в голове Маккой перевод — почему-то голосом Джима. — Это не ответ на мой вопрос, — спохватывается он. Хан отлично меняет темы. — Почему ты дал мне доступ сюда и решил, что я никого здесь не трону? Хан вдруг улыбается — не краешком рта как обычно, а скалится. У Маккоя проходит холодок по спине. — Вперёд, доктор, — предлагает он. — Одна капсула — на ваш выбор. Даю вам слово, что я не буду вам мешать и ничего вам не сделаю после этого. Маккой моргает. Чокнутый ублюдок, он ведь и в самом деле ничего не сделает, если Маккою придёт в голову… — Ты больной псих, — выдыхает он, чувствуя, как на лбу выступает испарина. — Тем не менее, вы опускаетесь до вербальных оскорблений, а не бросаетесь на первую попавшуюся торпеду. Я не думаю, что после этого вы сможете утверждать, что мой анализ вашей личности был ошибочен? — А у твоего предложения был срок годности? — беспомощно спрашивает Маккой. Джим всегда говорил, что у него обычно всё на лбу написано, но Маккой старался думать, что это было лишь потому, что они были знакомы много лет. Хану это не помешало. — Я думаю, если вы признаете, что вы уже начали считать мою команду своими пациентами, то вам станет проще принимать дальнейшие решения, — советует Хан. — Альтернативные решения, насколько я понял, вы сочли для себя… неприемлемыми. Да, Маккой не выкинулся в ближайший люк в открытый космос. Кто бы смог его осудить. — Ты сказал, что дал мне доступ сюда, — внезапно осознаёт он, — но сам примчался сюда за пару минут. — Я не говорил, что снял оповещение. — Хан поворачивается. — Но как я успел заметить, некоторым людям требуется некоторая помощь при выборе дальнейшего пути. Спокойной ночи, доктор. Думаю, вам стоит поспать. Маккой закрывает глаза. Тут Хан не ошибся — усталость накатывает на него волнами, и Маккой отрубается, как только добирается до каюты.

***

— Шахматы? — спрашивает он, в следующий раз поднимаясь на мостик. Он в первый раз предлагает сам. Точка невозврата кажется на редкость банальной, но он сомневается, что у Хана найдутся колода карт и желание поиграть в покер. Хан кивает. В глазах ни капли удивления, но это нормально. Если уж Джиму не удалось удивить Хана, то Маккою точно не светит. — Я всё равно не собираюсь тебя прощать, — говорит он, расставив фигуры. Хан внимательно изучает доску, будто не способен разбить Маккоя в пух и прах, параллельно прокладывая маршрут между астероидами. — А вы не задумывались, доктор, что если бы вы не отвлекались на посторонние размышления во время игры, то наши партии могли бы длиться подольше? Кажется, Маккой получает некоторое моральное удовлетворение от того, что хоть это немного раздражает Хана. Кажется. — Десять ходов для тебя достаточно долго? — уточняет он. — Я не смогу тебя простить. И мне не нужен поток объяснений, что это требует благо всего человечества и никаких эгоистичных целей ты не преследовал. Сказать по правде, мне плевать. — Я полагаю, вы к чему-то ведёте, доктор? — Веду, — легко соглашается Маккой. — Я не смогу тебя простить, но я смогу с этим жить. И… И работать. Он неловко передёргивает плечами и двигает пешку на второй уровень. Под большим вопросом остаётся то, сможет ли он работать с самим Ханом, но… Хан не ошибся, он уже начал думать об этих людях как о пациентах. И он приносил врачебную клятву, что уж там говорить. — Их досье разблокированы на вашем датападе с полуночи, — сообщает Хан. Маккой даже не удивляется. — Если вы не обнаружите там какой-либо информации, вы можете обратиться за ней ко мне. — Конечно, смогу. — Маккой хмыкает. — Мне понадобится твоя кровь. Образцы ДНК. Я должен знать, с чем мне предстоит работать. — Это не проблема, доктор, — после секундной заминки сообщает Хан. — Насколько мне известно, на "Возмездии" имеется медотсек. Он полностью в вашем распоряжении. — И я хочу продолжать исследования, — решительно говорит он. — Я… Я собирался писать статьи для научных журналов. — Он сглатывает. Этого он и Джиму-то не говорил, как всегда мечтал увидеть своё имя на страницах "Журнала земного Британского медицинского общества". — Публиковаться, конечно, сейчас не вариант. Но… Мои исследования могут пригодиться. Землю Хан не тронет. Он обещал. Маккою надо в это верить. — Я не собирался вам препятствовать, доктор. Космос в вашем распоряжении. Тысячи мест, куда ещё не ступала нога человека. Вам будет чем заняться? — Аттракцион щедрости? — не удерживается Маккой. — Отнюдь. — Хан наклоняется вперёд. Они сделали уже одиннадцать ходов. Новый рекорд. То ли Хан поддаётся, то ли отвлёкся. — Просто я уже объяснял вам, доктор. Мы не враги. Мы можем не быть врагами. Возможно, это вам тоже стоит обдумать. Подобный расклад может показаться вам… удовлетворительным. Маккой снимает всё ещё не съеденную пешку с доски. Официально стать дезертиром. Только возвращение на флот для него и так невозможно. Если он винит в происшедшем Хана, то по справедливости часть вины надо отдать и флоту, который всё это допустил из-за прихоти одного человека. Поэтому пути назад нет, как годы назад не стало пути и обратно в Атланту. "Только вперёд, Боунс, только вперёд", — сказал бы Джим. Он переставляет пешку на третий уровень. Только вперёд.