Часть 1
24 октября 2014 г., 18:06
По натуре своей мечтатель, он не раз вырисовывал картинку своей смерти. Краской очерчивая моменты, представляя, как будет рыдать мать у его могильного камня, а отец, приобнимая её, потухнет на глазах, как лицо старшего брата исказит злорадная улыбка, а маленькая сестрёнка, ничего не понимая, будет тянуть мать за рукав, раз за разом спрашивая одно и тоже.
Когда вернётся Билли и почему она так плачет?
Он не помнил, в какой точно момент всё произошло: до того, как он попросил отца взглянуть на его медаль, во время или после. Очень хотелось, чтобы до, чтобы виноват был отец, а не он, потому что это был самый счастливый, самый важный-преважный день в его жизни.
Вот только визг тормозов и последовавший за ним сильный удар сделали его самым страшным, самым худшим и безрадостным, навсегда отпечатываясь в памяти маленького мальчика.
***
— Добро пожаловать в Рай, хочешь чаю? Она выделялась. — Вы слишком тёмная, – глаза щурились от яркого света. – Здесь слишком светло. Аккуратная рука с перстнем на указательном пальце пододвинула к нему такую же белую, как и всё, что его окружало, чашку. Только чай был тёмный, как и она. — Я умер? Горьковатый привкус заставил скривиться и отодвинуть чашку подальше от себя. — Ещё нет, обычно первый вопрос умерших о том, действительно ли они умерли. — А я сказал, что вы тёмная. Действительно, в окружающей его белизне её синее платье казалось чёрным. — Значит я жив и я в Раю, – взъерошив волосы, подытожил он, – и что здесь, в Раю? Смех у неё был заливистым и громким, слишком громким в окружающей его тишине. Всё оставалось таким же, он продолжал сидеть, вот только куда-то исчезли стулья, а с ними стол и чайный сервиз. Осталась лишь пустота, он и она, да стоящая между ними шкатулка, если только в пустоте можно стоять. Но ведь он сидит, а значит и стоять можно. Она была красная, Билли мог бы сказать, что она из красного дерева, из которого была изготовлена дверь в его доме, если только не учитывать тот факт, что она была слишком красная для красного дерева. — Счастье. Взгляд голубых глаз преисполнился удивлением, в следующее мгновение став осознанным, так что оставалось только закатить глаза в пустоту от своей глупости. Это ведь Рай, логично, что здесь все счастливы, но кто эти все? Словно по мановению волшебной палочки, шкатулка отворилась, и в пустоте показалась тень. Во всяком случае ему казалось, что это была тень. Он не мог быть точно уверен, но, кажется, это была девушка. — Что она делает? — То, что всегда и хотела, – голос у неё был тихий, но властный, – поёт, поёт о любви художника к самой красивой девушке умершего мира. — И всё? — Только это, она мечтала об этом всю свою земную жизнь. — А откуда умерший мир и художник? Словно завороженный он слушал прекрасное пение, разливающееся в пустоте, но не мог разобрать слов. Определённо, это был не родной ему английский, но и не привычный его матери французский. — Это в Аду, – коротко ответила она, когда, скрывшая тень, шкатулка растворилась в белизне пустоты, – и да, ты прав, это определённо был не английский и не французский. Так повторялось раз за разом, одна и та же тень, а на самом деле чья-то счастливая мечта. Он видел тень, оказавшуюся известным гонщиком, что раз за разом пересекал финишную черту первым; видел девушку, известную писательницу, которая аккуратным почерком выводила на листе бумаги одно и то же слово; видел мужчину, сражающего наповал огромного дракона, которого не было. Мальчик со скукой в глазах наблюдал за каждой новой появляющейся тенью, последней такой была тень совсем ещё маленькой девочки, играющей с воздушным змеем. — Но ведь все это фальшь, – вдруг выпалил он, опираясь руками в пустоту, – они ведь не чувствуют ничего, кроме счастья! Ямочки на её щеках появлялись лишь тогда, когда она улыбалась. Они очаровывали. — Эти люди счастливы, – голос сладкой патокой ласкал слух. — Но я не вижу в них людей, они ведь не могут чувствовать ничего другого. — Могут, но не здесь, а в Чистилище. — Как много их там, в Чистилище? Отчего-то голос его был тихим, неуверенным, словно он боялся услышать ответ. — Меньше, чем пальцев на твоей руке. Глаза его расширились, а губы сложились буквой "о", немой вопрос так и застыл на языке. — Всё зависит от количества плохих и хороших поступков, а теперь тебе пора, Билли, – она была красивой, слишком красивой и это было последнее, что он увидел в пустоте, – я не прощаюсь, я лишь говорю "до встречи у конца начала".***
Он не знал её имени, но до самого конца начала называл её Хранительницей счастья. Десять лет, долгих десять лет он провёл в пустоте с Хранительницей счастья и осознал это только тогда, когда в его руках оказалась свежая газета. Он взвешивал и записывал каждый свой поступок в большую тетрадь, разделяя каждую страницу на две колонки. Хороший.Плохой.
