Галлюцинация

Прошёл уже месяц. Целый месяц ты не появлялся в этом доме. Без тебя здесь пусто, словно ты был частью этого места. А я ведь до сих пор не могу поверить, что ты – самоубийца. Я был тебе, своего рода, телохранителем, и, выходит, не справился со своей задачей. Я во всём виноват. Лучше бы не ты, Джим, выпустил себе пулю в рот, а я. Кто угодно, только не Джим. Ты был моим прошлым, настоящим, и будущим. Это ты вытащил меня из тюрьмы, не дал мне сгнить за её серыми стенами. Это ты платил мне деньги за убийство людей, хотя мог бы и не делать этого – я твой должник навеки. Ты обеспечил меня всем, мы жили под одной крышей, ели за одним столом, вечерами сидели в одной гостиной перед одним камином. Ты всегда относился к своей жизни с некоторым пренебрежением, но убить себя – никогда. Я слишком хорошо знаю тебя – уже целых семь лет прошло с момента нашего знакомства. Я знаю все твои слабые стороны, страхи, неудачи, и только мне дозволено было видеть твой настоящий характер. Кроме тебя, Джим, у меня больше никого нет. Ни друзей, ни знакомых – никто не знает, что я существую. Даже врагов у меня нет – те немногие, что появлялись, были нашими общими противниками, и всегда получали пулю в лоб или сердце. Из моей винтовки. Даже оружие мне подарил ты. Я разговаривал только с тобой, так как больше было не с кем. Ведь на улицу я выходил редко, и только для того, чтобы подняться на очередную крышу, и выполнить твоё кровавое поручение. А теперь я чувствую себя, как на необитаемом острове – в огромном доме воцарилась тишина. Никто больше не рассказывает мне свои гениальные планы по завоеванию мира, не кричит на меня за оставленного в живых свидетеля, не ругается ни с кем по телефону, в порыве злости повышая голос, как мне казалось, до ультразвука. Ты любил слушать музыку, подпевать, издеваясь над моими ушами, заваливать стол всевозможными документами, бумагами, блокнотами, и вырванными оттуда листочками. Ты мог спать целый день, а мог и не спать вообще, но тебя никогда не волновало, устал ли я. Мне отлично известно, что природа наделила тебя огромным талантом к кулинарии, но ты ненавидел готовить, так что это приходилось делать мне. Ещё совсем недавно я был готов удушить тебя за постоянные глупые детские прихоти, но сейчас я отдал бы всё, только бы услышать твой мурлычущий голос из гостиной – «Сеееб… купи мне мороженого… ну пожааалуйста…». И я скучаю, чёрт возьми. Ты, услышав это, ухмыльнулся и назвал бы меня плаксивой девчонкой, распустившей розовые сопли. Ну и пусть. Если раньше я курил довольно часто, то теперь сигарета вообще не исчезает из моих рук. Весь дом пропах едким густым дымом, который ты так ненавидел. Ты говорил, что рано или поздно моя привычка меня убьёт. А пусть убивает – либо она, либо я сам. Так жить невозможно. Нет, одиночества я не боюсь – скорее наоборот, стоит страшиться людей. Просто… я не уверен. Ни в чём не уверен, даже в себе самом. Ты – единственный, в существовании которого я убеждён. А вот есть ли Себастьян Моран – вопрос. Большинство из тех, кто был со мной на войне, там же и погибли, а те немногие, что выжили, забыли обо всём этом, как о страшном сне. Значит, и обо мне тоже забыли. Ты вытащил меня из тюрьмы, фальсифицировав мою смерть. Официально я мёртв. Мне неизвестны мои родители, потому что я – детдомовец. С самого детства я один. На войне ни к кому привязываться было нельзя – в любой момент твоему новому другу могли прострелить голову, или всадить нож в сердце. Выходит ты – единственный, кто знал меня. А была ли война? Была, я уверен. А был ли я там – неизвестно. А существую ли я на самом деле? Этот вопрос не даёт мне покоя. Может быть Себастьян, отважный боец и верный снайпер, всего лишь выдумка Джеймса Мориарти, взрослого короля преступного мира с характером избалованного ребёнка? Никто не способен дать верный ответ. Джим вечно любил придумывать истории и сказки. Безусловно, он был гением. Но невозможно быть гением, и не быть хоть чуточку сумасшедшим. А у всех сумасшедших хоть раз в жизни, да были галлюцинации. Может быть, я и есть очень правдоподобная, семилетняя и единственная галлюцинация, к которой Джим привязался гораздо больше, чем к реальным людям? Людишки… он всегда считал их скучными и неправильными, но свою выдумку можно сделать какой угодно – необычной или заурядной, умной или глупой, отважной или боязливой, красивой или отвратительной, доброй или злой. Любой, одним словом, и Мориарти сделал её вот такой – мужского пола, с дурацкой фамилией (стоит заменить одну букву - получится «Moron», то есть «придурок»), и курящей в обнимку с винтовкой. Но я всё же не могу быть галлюцинацией Джима. Распахивая окно, я чувствую, как холодный осенний ветер бросает мне в лицо мелкие капли дождя. Ощущаю, как тонкая, мягкая тюль скользит по щеке и рукам. Слышу, как в пробке гудят машины, как цокают каблуки какой-то дамочки, спешащей на работу. Куда же все они так торопятся? Лучше потратить больше времени, но выполнить дело качественней. Зачем спешить на работу? Чтобы, пока ты невнимательно перебегаешь дорогу, тебя сбила машина? Или чтобы споткнуться, и, разбив голову, позволить остаткам мозга растекаться по асфальту? Это то же самое, что и со стрельбой. Стоит чуточку поторопиться, не дождаться, когда пауза между двумя ударами сердца совпадёт с паузой на полувдохе, нажать на спусковой крючок раньше – всё. Шансы на попадание в цель стремятся к нулю. Я ни разу не промазал за семь лет своего снайперства только потому, что ненавижу спешку. Если я есть, то почему не чувствую жизни в себе? Почему мне кажется, будто я смотрю на себя со стороны, вижу, как сижу рядом с креслом, прислонившись спиной к его холодному кожаному боку, а вокруг меня пол ровным слоем покрывают выкуренные сигареты? Почему мне так не хватает Джима? Любовь?! Нет, он же был моим боссом. Тогда что, дружба? Тоже маловероятно. Скорее уж, я был его частью. Я везде был с ним, пусть часто и невидимо. На каждое дело я сопровождал его, босс был на земле, заключал «сделку», а я был на крыше. Собирал винтовку, принимал удобную позу, и ждал условного знака. Я умел хорошо замаскироваться, да и крышу выбирал так далеко, чтобы меня не заметили. А после того, как моя пуля прошьёт голову жертвы, Джим иногда звонил мне, и говорил в трубку сладким мурлычущим голосом: «Ну, всё, хватит пялиться на меня в прицел, Себби. Спускайся быстрей, я тебя ждать не собираюсь». Мне никогда не понять, как он узнавал, что я разглядываю его лицо. Он не мог видеть меня – для этого понадобился бы бинокль, значит, он чувствовал мой взгляд? Но как? Этого мне тоже не понять. Я даже был не частью, а тенью Джима. Куда бы он ни пошёл – я всегда следовал за ним. Взглядом. Через прицел. С крыши. Что бы он ни приказал – я всё выполнял. Он ведь мой босс. Что бы он ни сделал – я шёл по его следам, и убирал всё лишнее. То есть свидетелей. После очередной сделки. Но ведь не может быть так, чтобы человек умер, а его тень осталась! И тень не может существовать без света, а в доме, переполненном воспоминаниями, царят сумерки. Даже днём в воздухе витает какая-то безысходность и лень, своей тяжестью наваливаются на грудную клетку, мешают дышать. Может быть, это всего лишь сигаретный дым, пропитавший всё в доме. А может быть, это жизнь, которая мне так надоела. Мои стальные нервы стали сдавать. Теперь та самая сцена на крыше не отпускает меня даже днём. Если раньше она приходила ко мне только во сне, то теперь просто стоит перед глазами, и неважно, закрыты они или открыты. Я помню всё в мельчайших деталях. В тот день ты приказал мне следить за машинами и людьми, въезжающими и входящими во двор госпиталя. И как только я увижу там человека, подходящего под описание, поднять глаза на крышу, и если этот чёртов детектив не спрыгнет, убить его друга. Но я с самого начала чувствовал, что что-то не так. Я ослушался твоего приказа, и следил за действиями на крыше, лишь боковым зрением поглядывая на землю. Сначала всё шло вроде бы хорошо: ты улыбался, а твой враг даже встал на парапет. А на земле всё ещё не было никого, подходящего под описание. Я подумал, что упустил цель, и перевёл прицел вниз, выискивая объект. И сделал это зря. В этот раз я был не на крыше – там бы меня увидели. Я сидел у окна, на лестничной клетке, тот дом, где я находился, был через дорогу от госпиталя. До меня даже долетели твои слова, что никакого кода не существует. И выстрел до меня тоже долетел. Но было уже поздно – ты убил себя, пока я выискивал цель на земле. Я в спешке навёл прицел на крышу, и увидел тебя. То есть твоё тело. В тот раз я впервые посмотрел на себя со стороны. Я чувствовал, как перекрыло дыхание. Как мне не удалось сделать следующий вздох. Как сердце пропустило один, за ним второй удар. Как потемнело в глазах, закружилась голова. Как судорожно сжалась одна рука. Но вторая, та, что была на спусковом крючке, даже не дрогнула. Выдержка не подвела, значит, жить можно. Мне казалось, будто я вижу своё перекошенное лицо. В ужасе, широко распахнутые глаза. Зубы, впившиеся в нижнюю губу. Кровь. Я не помню, как добрался до дома. Удивляюсь, как спустился по лестнице, не упал и не свернул себе шею, как меня не сбила машина… Я виню себя в твоей смерти. Так невозможно жить. Внутри меня есть мой собственный, стальной стержень воли. Я не думал, что смогу к кому-нибудь так сильно привязаться. Но ты просверлил в нём дыру, и занял всё место. А теперь тебя отобрали. А дыра осталась. И её разъедает коррозия боли. Я всё же был твоей галлюцинацией. Я никогда не верил в Бога. И сейчас не верю. Но если вдруг он есть, то тебя он отправил в ад. Мои руки по локоть, нет, по плечо, в крови. Я ведь киллер. Если Бог существует, то он и меня отправит в ад. И знаешь, я буду этому рад. Вдруг я встречу там тебя? Я бы всё отдал за это. Я сумасшедший. Кто мечтает попасть в ад? Как можно мечтать попасть в ад, если даже в Бога не веришь? Зато я верю в тебя. Я не могу так больше. Целый месяц я не выходил из этого дома. Уже съедены все продукты, но это меня не так волнует, как то, что кончились сигареты. Я помню, что бросил сумку с оружием у двери. Достаю оттуда пистолет, вытаскиваю магазин, вставляю один патрон. Его будет достаточно. Ты выстрелил себе в рот. Это неудобно, я бы предпочёл в висок. Но хочу почувствовать то, что чувствовал ты. Холодная сталь неприятно скрежещет по зубам. Осталось только спустить курок. Я делал это тысячи раз, но выстрелить в себя будет сложно. Хотя нет. Я уже не я. Потому что тени не живут без хозяев. Интересно, это больно? Никогда не боялся боли. И не боюсь. Последний вдох – изменю своей традиции, и выстрелю не на полувдохе. Палец медленно надавливает на язычок пистолета, и… Темнота.