Crucify my wings

- Если мы победим, я не выживу. Зоэ вздрогнула. Просто, слишком просто – словно о погоде, об уборке, о новоприбывших отчетах, о числе очередных погибших и без вести пропавших… Зоэ незаметно дергает плечами и неосознанно вбрасывает в его чашку ненужную ложку сахара. Ледяной отсыревший сквозняк тянет, волочится низко к земле, не трогает ветром слабое пламя, ползет по голым ступням, пробираясь под узкую штанину – застывает солеными трещинами на сухих обветренных губах. У него сиплый, рубленый, пугающе низкий голос – в нем предсмертные хрипы, пробирающие до костей завывания ветра и покойницкое безразличие. Зоэ мимолетно задевает локтем свою чашку и взволнованно, чтобы скрыть неуместное возбуждение, почти стыдливо сводит вместе колени. Он ужасающий. Он пробует подслащенный ненароком чай одним прикосновением сомкнутых губ, медленно облизывая их кончиком языка – она надеется, что прокатит, но он кривится брезгливо, сводя к самой переносице и без того сдвинутые брови, не глядя, опрокидывает горячую жидкость в ближайший подсохший вазон, с глухим стуком, тихо, но резко ставит пустую чашку на грязную липкую столешницу. Зоэ вздрагивает во второй раз, и во второй же раз неосознанно закусывает губу. Давится болезненным вздохом от неожиданности, случайно поддевая зубами тонкую кожицу; поспешно слизывает кровь, сжимает-скрючивает сложенные на коленях пальцы – он непреклонно, не отрываясь, не сводит взгляда с ее лица в эту самую данную секунду. У него состояние привычное: окаменевшее, отмершее, недвижимое, но мышцы над закатанными рукавами темной кофты опасно ходят ходуном, вздуваются выпукло жилы, болезненно выступают острые суставы. Он подается вперед медленно, так, что черные волосы зловеще закрывают лицо, и тонко, пренебрежительно изгибает узкие губы, неосознанно обнажая края влажных заостренных клыков – складывается впечатление, что он так улыбается, и Зоэ неосознанно округляет в растерянности блестящие глаза, чувствуя во рту кисло-соленый металлический привкус. Если они победят, он не будет жить. Пустит себе пулю в лоб и упокоится с миром или без него… Как они смогут жить в наполненном светом и солнцем мире, если родились обреченными на смерть отбросами? Она не знает, как это. Она знает - он даже не попытается узнать. Как это делается вообще? Плевать… - Но этого ведь никогда не случится? – поджимая замерзшие пальцы на ногах, Зоэ шумно усмехается и пытается посмеяться легко и заливисто – получается неплохо, но совсем недостаточно для того, чтобы он поверил… Так ребенок спрашивает у матери, больно ли делать укол, только для того, чтобы услышать наиболее подходящий для него ответ. Какая жалость… У Ривая тени под блекло-светлыми глазами глубокие, устрашающе черные – навязчиво лезет в голову мысль, что он очень долгое время голодал и держится уже из последних сил в непреодолимой жажде не пищи даже – крови. Зоэ резко отводит взгляд, словно просыпаясь ото сна, и порывисто поднимается с собственного места, небрежно скидывая посуду в полупустой рукомойник: грохочет чашками как можно громче и усерднее, чтобы унять дрожь в трясущихся пальцах, полотенцем не вытирает, сбрасывает водяные брызги с ладоней на пыльный истоптанный пол, отворачивается, дергает ручку двери чересчур нервно – будто боится, что запер. Ривай отводит взгляд, словно просыпаясь от смерти. Она не оборачивается, когда слышит сзади четкие отточенные шаги – продолговатая тень на каменной стене в свечении мерцающих огарков пугает, как ночной кошмар в далеком детстве. Кошмаров не поубавилось, страх исчез – дело привычки. Она с ужасом слышит, как по-звериному он дышит и беспрекословно приказывает ей остановиться. Сердце валится в пятки. - Все равно сгину… Она оборачивается и неясно видит, как он двигает беззвучно губами. *** - Если еще раз… Один единственный раз тронешь меня… Я выебу тебя так, что не то, что ходить – лежать больно будет. Она поверила, кажется, и по-настоящему, на его удивление, пожалуй, впервые в жизни – испугалась. Он волоком протащил ее по всему корпусу в свою комнату, вдавил стиснутой пальцами шеей в кровать, выдрал с мясом пуговицы на ее излюбленной рубашке – наклонился так близко, что свистящее дыхание коснулось полураскрытых от неожиданности губ, пронзил взглядом, стараясь не слишком глубоко заглядывать в округленные от неверия и растерянности глаза; она была без очков, видимо не заметил, как обронила где-то в коридоре, пока слепая злость застилала глаза, подступая черным комом под горло. Он снова спас ее жалкую жизнь, грубо и бесцеремонно вытащив из пасти вонючего титана, а она снова извивалась в его руках и дергала ногами в воздухе, пока не прокусила ему в порыве руку до крови. Тварь… Потом не выступала, хотя и сам он не пытался больше помочь – его бесил тот факт, что и в пасть своим гребанным подопытным лезть перестала. Его бесило, и он все-таки отымел ее позже грубо и не спрашивая разрешения, как хотелось давно, как до стиснутых кулаков и черных кругов перед глазами мечталось – она отбивалась и стонала одинаково искренне и открыто, совершенно не стесняясь, храбро не сводя глаз с его голодного озверевшего взгляда, откидывая дальше голову, мечась по мокрому полу от ужаса и восхищения одновременно, и, пожалуй, именно этот данный факт заставлял его сжимать ее крепче, держать на руках бережнее, зажимать рот исступленнее – он не сдержался и сам не понял, как только посмел даже поцеловать ее в уголок искусанных губ под самый конец, просто приложившись к ним горячим открытым ртом, обрушившись на нее и телом, и до отвращения трепетным, нежным прикосновением. Зоэ то ли не заметила этого в порыве помутнения рассудка, то ли старательно делала вид, что не заметила – он склонялся ко второму, но очень хотел склоняться к первому, и неважно было, на самом-то деле… Он по-прежнему обхватывал чашку за края только кончиками пальцев и по-прежнему предпочитал словам хладнокровное молчание – она по-прежнему хохотала в лицо своим несуществующим страхам, и по-прежнему вызывала у него этим лишь отвращение и придушенное раздражение. Почти… То, что он до бешенства, до задушенной дрожи, до безмолвного крика хотел ее, не менялось, кстати, тоже. Не менялось почти ничего, кроме того, что они приручили ручного мальчишку-гиганта, окончательно просрали развед-корпус и поменялись заклятыми врагами – люди, в отличие от гигантов, имели мозги и амбиции, люди оказались опаснее любой пятнадцатиметровой твари… Ему было плевать. Если они победят, он не останется жить – пока присутствуют в его жизни настоящие монстры, он живет не зря... Он натачивал стальные клинки и клялся себе, что прежде чем покончить со своей жизнью – отнимет лично для себя жизнь и ее. Это было жутко, жестоко, несправедливо – он умел быть и тем, и другим, и третьим, и ненавидел себя за это так же сильно, как ненавидел ее за то, что у нее тех черт не было и в помине. У Ханджи ровная осанка и слегка ссутуленные у самих уголков, расслабленные плечи; она прячет рассеченные шрамами тонкие руки в прорези карманов, и густые, выбившиеся из-под широкого капюшона волосы заправляет обратно почти по-женски – вместо бесформенного зеленого балахона на ней узкий дорожный плащ; она путается в длинных полах с непривычки, и оступается в сырой грязи, пока он больно не вздергивает ее за локоть вверх так, что начинают хрустеть ломкие кости – она подавляет болезненный выдох и подслеповато щурится куда-то далеко за горизонт, отчего-то почти рассерженно поджимая губы: она может попытаться ударить его сейчас, но он не позволит, сгребет в охапку до хруста в ребрах, повалит в истоптанную илистую траву, сомкнет пальцы на шее, придушит, или… Неважно. Он фокусирует взгляд сквозь ночной туман и зеленовато-синий смог, вьющийся от неба до самой земли – ему не холодно, но он слышит, как стучат друг о друга ее зубы, как шмыгает она нелепо покрасневшим носом и ежится всем телом под темной тканью плаща; очередные бесполезные поиски, которые могли бы навести их на придурка Йегера и мелкую принцесску Хисторию, в очередной который раз не увенчались успехом – Ханджи не собирается сдаваться, он не сдается по привычке… Если опустит руки он – только ей и остается держать их всех на плаву. Дура безнадежная… - Легиону еще не конец. Он должен продержаться… Действительно, Легиону нет конца… В Легионе их всех всегда было даже слишком, до ужаса много… Он стучит грубо и неделикатно: не кончиками сбитых костяшек – внешней стороной сжатого кулака, полных два раза, громко и нетерпеливо, словно бы вернулся к самому себе домой после длительного отсутствия. Им открывают не сразу – за дверью слышится сдавленная возня и чей-то неразборчивый шепот – он настойчиво бьет по шатающейся двери еще раз, чувствуя, как раздражающе Ханджи дышит ему в затылок, поднимая волоски на голой шее, пуская ледяные мурашки под воротник идеально выглаженного пиджака. Им открывает дверь с несмелой улыбкой грузная полноватая женщина, с опаской придерживая ее одной рукой – за спиной женщины, вздрагивая на ветру, маячит макушка невысокой болезненно худой девушки в тонком не по погоде платье. Он не здоровается и не спрашивает разрешения войти – достает из кармана заранее приготовленный мешочек с деньгами, небрежно бросает в женские руки без предупреждения, так, что она с трудом успевает поймать его скорее по инерции, непонимающе поднимая на его лицо распахнутые, непривычно добрые и молодые глаза. - Переночевать нам нужно. Поблизости не нашлось жилища. Там достаточная сумма, можете пересчитать при мне. Женщина не обижается – сконфуженно качает головой и вежливо улыбается, протягивая обратно скомканный в ладони мешочек – он игнорирует ее потуги, но Зоэ бесцеремонно оттесняет его в сторону, улыбается в ответ широко и открыто, накрывает мокрой замерзшей ладонью теплую руку застывшей на месте женщины. Прежде чем пройти в небольшой старый дом, она забирает у нее из рук ненужные деньги и с нажимом всовывает их в его оцепеневшие пальцы, – как будто ничего не произошло, с громким возгласом благодарности проходит вглубь тесной прихожей, настойчиво таща его за край рукава за собой. Гостеприимная женщина любезно разливает чай по самым лучшим своим чашкам и даже достает праздничный сервиз, стоит очкастой идиотке только непозволительно заикнуться о том, что они бывшие члены разведывательного корпуса. Она крутится вокруг них, обслуживая по высшему разряду, с непреодолимой грустью в голосе, вполголоса рассказывая, что ее покойный муж тоже служил развед-отряду довольно долгое время – Ханджи слушает внимательно без улыбки, он, без улыбки, не слушает вообще, дочка добродушной хозяйки, девушка 18-19 лет, не поднимает взгляда от нетронутой тарелки, только периодически посматривая именно в его сторону с ужасом и тихим, скрытым благоговением. На Ханджи смотреть она даже не решается… - Вы должны бороться, капрал, майор Ханджи… Мы надеемся на вас. Вы – крылья нашей свободы. «Крылья нашей свободы». Он хмыкает без улыбки, сжимая в бессильной злобе скрипящие зубы, идиотка Зоэ смеется, деланно соглашаясь и отвешивая шутливый поклон; она ест неаккуратно, прихлебывает чай шумно, так, что слышно на всю кухню, невоспитанно выкладывает на стол согнутые локти и постоянно задевает носком сапога его вычищенные до блеска брюки под столом. Бесит. Зоэ радостно благодарит и расслабленно откидывается на спинку расшатанного стула, тягуче медленно вскидывая одну ногу на другую – со смехом подмигивает сжавшейся от неловкости боязливой девчонке по противоположную сторону стола, ведет озябшими голыми плечами, неосознанно натягивая ткань на глубоко вздымающейся груди – девчонка плотнее кутается в растянутый шерстяной платок и краснеет до кончиков ушей, встречаясь с его кровожадным безучастным взглядом. Ему неинтересно. Ему хочется принять быстрый душ и завалиться спать без задних ног так, чтобы ни единым нервом не ощущать ее назойливого присутствия рядом, ему хочется выставить ее за дверь и не впускать до самого утра, или выставить за дверь тех двоих, чтобы наконец остаться с ней наедине и позволить себе все то, что хотел сделать гребанное несчитанное количество времени… Ему хочется убить ее. Он берет из рук хозяйки любезно предоставленное, посеревшее от времени, но чистое полотенце, и не утруждает себя просьбами-приказами, точно зная, что она беспрекословно последует вслед за ним. Она рефлекторно ежится и передергивает плечами от холода – в расположенной на улице душевой кабинке жесткими струями льется только речная ледяная вода, и Зоэ втихаря заворачивает обнаженное тело в короткое тонкое полотенце, держа наготове любезно подогретую доброжелательной хозяйкой кастрюльку с кипятком; Ривай по ту сторону моется под вымораживающими до костей струями, до боли сцепив зубы, не издавая ни единого звука, кроме пугающего хрипящего дыхания, вырывающегося сквозь стиснутые до хруста челюсти, она вспоминает: мышцы опасно ходят ходуном, вздуваются выпукло жилы, болезненно выступают острые суставы… Он подается вперед медленно, так, что черные волосы зловеще закрывают лицо, и тонко, пренебрежительно изгибает узкие губы, неосознанно обнажая края влажных заостренных клыков – но не улыбается, совсем нет, конечно… Зоэ зажмуривает подслеповатые от природы глаза и, чтобы не стучать зубами друг о друга, изо всех сил старается улыбнуться как можно отчаяннее и шире… - Знаешь… Та женщина ведь убеждена, что мы с тобой любовники… - И что с того? - В принципе, частично это правда, точнее, не совсем правда, хотя часть правды в этом все-таки есть, но ты сам ведь сказал, чтобы я не приближалась к тебе на расстоянии и десяти… метров… У него в глотке застревает все съеденное накануне – Зоэ взвизгивает от неожиданности и продирающего холода, когда он в мгновение ока вытаскивает из-за скрипящей двери растопыренную руку и, не давая ей даже опомниться, втягивает ее в ледяную душевую кабинку, безвозвратно захлопывая за собой деревянную дверцу. Ханджи дергается от неожиданности, жадно заглатывая в легкие чистый морозный воздух, и пытается ругнуться от всей души, но он с силой вдавливает ее замерзшей спиной в холодную скользкую стену и стискивает трясущийся рот расправленной твердой ладонью. Ханджи полуобиженно хлопает глазами и мелко дрожит, даже прижатая всем телом к его: - Закрой рот. Услышат, перепугаются, и погонят нас пинками за то, что мы такие гребанные ублюдочные извращенцы… Ханджи не пугает это. Ханджи задерживает дыхание и, крупно вздрагивая всем телом, зачарованно вслушивается в его голос, определенно, неизменно нашептывающий ей что-то грязное, оскорбительное и неприятное – она помнит, в этом голосе предсмертные хрипы, пробирающие до костей завывания ветра и покойницкое безразличие, а из глубины, изнутри, из этого самого нутра – утробное звериное рычание... Она шипит от возбуждения и боли, когда он упирается согнутым коленом в ее бедро и не может прекратить слушать – он хрипит ей в самое ухо что-то о том, насколько она бесполезна, бездарна и желанна, насколько бесит его и насколько же на самом деле не нужна ему. Она верит: он может без нее, он хочет остаться один, ему это жизненно необходимо, он же… - Я не останусь жить, если мы когда-нибудь победим, помни об этом… - он обхватывает ее лицо брезгливо оттопыренными пальцами с обеих сторон и пренебрежительно закидывает на свет улыбающееся лицо, больно стискивая острыми, как у птицы, пальцами раскрасневшиеся скулы. Ханджи вскидывает ему на плечи по обеим бокам руки и, с издевательским придыханием впуская в легкие отрезвляющий свежий воздух, со всей возможной силы впивается ногтями в его гладко выбритый затылок – он сотрясается всем телом, наваливаясь на нее со всей возможной силы, вместо кожи у него – сплошной оголенный нерв, она рассекает ее почти до крови и не дает продыху, когда он в очередной раз пытается выплюнуть ей в лицо что-то крайне обидное – ей срывает крышу от любого его безмолвного, наполненного презрением взгляда, здесь не о чем, незачем о чем-либо говорить… Ханджи сглатывает ком в горле и обмякает в его руках безвольной тряпичной куклой, рассеянно улыбаясь куда-то в пустоту. – Если будет так, то я молюсь о том, чтобы мы проигрывали столько раз, сколько бы ни пытались… Снова и снова. Снова и… Ривай тяжело выдыхает и стискивает в путы объятий ее слабое озябшее тело. «Вы должны бороться… Мы надеемся на вас. Вы – крылья нашей свободы». Ханджи тихо смеется и без сил роняет голову ему на горячее плечо… Какая жалость, что только он – тот единственный, кто имеет полное право распять эти самые ее крылья…