Цена доверия

Протяжно засвистел кнут, и совсем рядом со мной кто-то закричал. Я вздрогнул и повернулся к источнику звуков спиной. Если следующий удар придется по мне, лучше встретить его лопатками и плечами. Есть, конечно, опасность, что удар придется по позвоночнику или шее… но нет, об этом лучше не думать. Слишком часто я вижу здесь последствия таких ударов. Запахло кровью. Отвратительно-сладкий, гнилостный запах. Примерно так воняет от ржавых труб с болотной водой. Так пахнут болезни, недовольство надсмотрщиков, развлечения господ. — А ну, встать! — раздался громкий командный голос. Снова просвистел кнут. Я вскочил так быстро, как только мог, учитывая мою хроническую усталость. Кровавые мозоли на ногах отозвались болью. В бараке нас было человек тридцать. Все — полуживые, изможденные голодом и тяжелым трудом. Все — мужчины, белые, когда-то крепкие и физически сильные. Считалось, что нам повезло. Юных мальчиков и тех, кто потоньше да послабее, продавали не на плантации, а в бордели. В этом сумасшедшем мире власть имущие любят трахать представителей своего пола. Женщины — женщин, мужчины — мужчин. Темные, что с них возьмешь, они все сплошь извращенцы. Темные… и откуда только взялось это полузабытое слово? Будто весточка из тех славных дней, когда кроме Темных Иных в мире оставались и Светлые. Мы, те, кто теперь стали рабами. Нас вывели из барака и построили в линию. Я не смотрел по сторонам — не хотел нарываться, — и упорно разглядывал пальцы собственных босых ног. Застаревшая грязь прочно въелась под кожу, отросшие ногти давно пора стричь. Где-то в стороне хлопнула дверца машины, послышались отдаленные, пока что едва различимые голоса. Кто-то приехал. Плохо. Для нас, живущих в бараках, любое изменение распорядка — плохо, а уж чей-то визит и подавно всегда заканчивается болью и кровью. Хорошо еще, если до завтра все из нас доживут. Подул резкий пронизывающий ветер, и если б не страх привлечь к себе внимание, я бы поежился. Холодно… как же тут холодно. В первые дни, помнится, те, кто послабее, от постоянного холода плакали. Хорошие были ребята… жаль, что никого из них среди нас уже нет. Особенно мне запал в душу один парень. Большой, добродушный, отзывчивый, совершенно не приспособленный к выживанию. Когда меня лихорадило (пока что единственный раз и, надеюсь, последний), он делился со мной едой. Светлый, наивный… кажется, прежде он был перевертышем. Каким-то южным зверем, чуть ли не кенгуру. Надо же, я почти забыл его. И только крупные слезы на добром лице до сих пор стоят перед глазами. Память... это здесь — одна из главных проблем. Те, кто цеплялись за воспоминания, спятили давным-давно. Тяжело день за днем гнуть спину, подчиняться и унижаться, осознавая, что когда-то был магом. Светлым Иным. Я вот память почти утратил. Но именно, что «почти». Я не знаю ни как меня звали, ни где прежде жил, но помню, что должен выжить. Что у меня здесь есть Цель. Я обязан найти одного человека, Темного, из новых господ. Того, кто когда-то значил для меня слишком много. Того, кто виновен в текущем положении вещей. Найти и… что сделать? К своему ужасу, это-то я и забыл. Но не важно. Главное — выжить. Выжить любой ценой. — На колени, собаки, — вновь приказал надсмотрщик. Мы выполнили приказ, а тот единственный, кто замешкался, получил кнутом под колени. Интересно, сможет ли он после такого ходить?.. Короткие лохмотья, служившие мне одеждой, коленей не закрывали, так что ноги сейчас обгладывал холод сырой земли. «Выжить… — как мантру повторял я, — главное — выжить». Мне категорически нельзя болеть! Голоса вновь приехавших приближались, и я, сам не знаю почему, напрягся. Что-то знакомое было в доносившихся до нас интонациях, что-то до боли родное. От волнения у меня перехватило дыхание, и я закашлялся, в ужасе ожидая, что за это сейчас получу кнутом. В других обстоятельствах так бы оно и было, но, на мое счастье, надсмотрщику резко стало не до того. На поляну, где мы стояли, вышли господа. Я чуть-чуть приподнял голову, так, чтобы мое движение осталось для всех незаметным, и глянул в ту сторону. Четыре пары ног. Тяжелые, кованные железом ботинки — это надсмотрщик, трое других — в начищенных до блеска кожаных туфлях. Не местные, наши в таких не ходят. — Вот они, Всетемнейший. Грязные животные! Барак номер пять. Желаете взглянуть поближе? Заискивающие интонации в голосе надсмотрщика не сулили нам ничего хорошего. Это сейчас, перед пришлыми шишками, он лебезит и пресмыкается, а стоит нам остаться с ним снова одним… отчаянно зачесались старые шрамы. Выжить сегодня будет непросто. — Желаю. Сергей, — этот глубокий, насыщенный голос, был откуда-то мне знаком. Захотелось поднять голову и прямо посмотреть на пришельца, но это было самоубийственное желание, и я не шелохнулся. Лишь скосил взгляд вслед за туфлями, что приблизились к нашему строю. — Прикажи им встать и раздеться. Пусть смотрят на меня, — распорядился второй визитер. Его голос оставил меня равнодушным. Голос, да, но не слова. Раздеться… я судорожно сглотнул. Порой новым хозяевам жизни оказывалось мало борделей, и они приезжали развлекаться к нам. И это сродни лотерее. Кому-то везло, его не били и после короткого траха даже кормили, кому-то — нет, и его растерзанное тело выносили из комнаты отдыха по частям. Давным-давно, когда я только попал сюда, мне казалось, что нет ничего хуже, чем подставляться по первому слову. Что нам, не попавшим в бордели, действительно повезло. Тогда я думал, что не переживу подобного унижения. Наивный! Я просто еще не знал своих пределов. Не знал, что я, будто крыса, могу привыкнуть вообще ко всему. Ведь у меня же есть Цель. А значит, все остальное не важно. И ничего. Как и все здесь, я встаю в позу по первому слову. Хоть в комнате отдыха, хоть прямо посреди поля. Удовольствия не получаю, но привык и терплю. Пока мне везет. Садисты меня не выбирают. Но каждый пожаловавший по наши тела незнакомец — немыслимый риск. Опасность приглянуться маньяку, быть разрезанным на ремешки. — А ну, быстро! Разделись, твари. Смотреть господину в лицо! — Надсмотрщик для острастки щелкнул кнутом. Я встал, чуть подрагивающими руками стянул доходившую до середины бедра хламиду, вышагнул из трусов. Больше на мне ничего не было, и я, повинуясь приказу, посмотрел на стоящих перед строем мужчин. Вернее, на одного из них: невысокого, худощавого, с темными коротко стрижеными волосами и глазами, в которых, казалось, отражалась вся мировая боль. Я знал его! Свет и Тьма, я его знал! Эту манеру небрежно носить дорогие костюмы, чуть склонять голову, брезгливо поджимать тонкие губы… больше того, я знал его поцелуи, нежность и ласку, пылкость и страсть. Помнил, что на завтрак он любит тосты с жареным беконом, яйца всмятку и крепкий кофе. Что спит он всегда с краю, на правом боку. Это… это был Он! Моя Цель! Тот, кто сотворил заблокировавшее Светлую Силу заклятие. Тот, кто превратил нас всех в рабов. И неважно, кем он был для меня в прошлой жизни. Главное, что я должен… что?! Как я мог это забыть?! Ведь вот он, тот, ради встречи с кем я выживал все эти годы. Тот, кого, несомненно, должен убить. Но как? Что я могу?! Стоит мне сделать в его сторону одно лишь движение, и меня тут же убьют. Хотя нет — не тут же. Убивать меня будут долго, уж пыток я тут повидал. — Тебе куда смотреть сказано, сука? — я и не заметил, как подошел надсмотрщик, не услышал предупреждающей песни кнута. Резкая боль обожгла мои грудь и плечи, по коже тут же поползли горячие капли. Несильно ударил: кожу рассек, но ничего не повредил. Перед гостями выслуживается! Мне на счастье… Мы с надсмотрщиком привлекли внимание гостей лишь ненадолго. Вопреки опасениям, Всетемнейший меня не узнал. Неудивительно! Годы здесь идут за века, а то и тысячелетия. Едва ли я похож на того, кто когда-то был рядом с ним. Так… но мне лучше пока выполнять все приказы. Нелепо погибнуть я успею всегда, а вот выполнить Долг мне поможет только терпение. Я столько ждал — подожду и еще. Тот, кого Всетемнейший назвал Сергеем, выглядел молодо. Светлые волосы, гладкая кожа, голубые глаза… какая обманчивая невинность! Он разглядывал наш строй, и на лице его читалось брезгливое любопытство. А вот это плохо. Те, кто приезжает сюда развлекаться, смотрят не так. — Ты. Подойди. — Он небрежно ткнул куда-то в начало строя. Вперед вышел здоровенный детина, Койка Номер Двенадцать. Я давно уже не спрашиваю ни у кого имен и даже не даю прозвищ. Что толку их запоминать? Кроме меня в нашем бараке всего один старожил. Его мы зовем Первый Счастливчик. Я, соответственно, для всех Второй. — Спиной ко мне. Нагнись. Ниже. Ноги расставь. Койка Номер Двенадцать выполнил все, что ему приказали, и замер в весьма недвусмысленной позе. Лицо его залил яркий румянец, глаза он крепко зажмурил. Новичок. Еще не привык, что здесь в любой момент могут выебать перед строем. И всем прикажут смотреть. Хорошо еще, если не дрочить. А он ничего. Неплохо держится. Стоит не шелохнувшись и ждет, что с ним будут делать дальше. Ебать или… не знаю уж, что взбредет в голову этим Темным. Сергей натянул на руку кожаную перчатку и, слегка сморщившись, засунул палец в подставленную задницу. Повозился там, явно не заботясь о сохранности нежных тканей, недовольно поджал губы, коротко приказал: — Ты — в строй. Следующий. Таким образом он осмотрел еще человек пять, и после каждого становился все более недовольным. Не понимаю, чего они хотят там найти? Клад в заднице, что ли? Или кто-то что-то украл, и так, по их мнению, спрятал? — Следующий. Вперед вышел Койка Номер Четыре. Симпатичный, бедняга. У нас недавно, и вряд ли долго продержится. Надсмотрщик ему буквально проходу не дает, дерет по несколько раз на дню. А работу-то на плантациях никто не отменяет. Вот он и пашет круглые сутки: то на земле, то на члене. — О, а этот ничего так, — оживился молчавший до этого третий пришелец. — Дай-ка его я проверю. Всетемнейший — я периодически скашивал на него взгляд, но надсмотрщику на этом больше не попадался — слегка поморщился, но ничего не сказал. Он вообще практически не реагировал на происходящее. Смотрел вокруг скучающим взглядом да изредка постукивал кончиками пальцев по обтянутой черной тканью ноге. И чего он только тут делает?.. Насколько я понимаю, его статус среди Темных должен быть очень высок, а так проверять рабов — явно не царское дело. — Ну-ка, прелесть моя, прими позу. Койка Номер Четыре привычно нагнулся, и Темный одобрительно похлопал его по ягодицам. Протянул руку, ощупал побритые в угоду надсмотрщику яйца и член. Удивленно присвистнул, обнаружив, что у раба почти встало. — Да ты, я смотрю, развратная шлюшка. Он взял яйца Койки Номер Четыре в горсть и с силой сжал. Тот побледнел, но не издал ни единого звука. Надсмотрщик его еще и не так дрессировал. Будь это возможно, я б отвернулся. Хотя у меня на глазах постоянно кого-нибудь мучают и унижают, да я и сам нередко оказываюсь на месте Койки Номер Четыре, происходящее здесь и сейчас смущало. Наверное, виновато во всем присутствие Всетемнейшего. Рядом с ним мои годами возводившиеся барьеры вдруг рухнули, и я отчетливо, как никогда, осознал дикость разворачивающейся передо мной сцены. Свет и Тьма! В кого нас тут превратили?! Не просто в рабов — в тупой скот. Без стыда, без чести, без гордости. Мы терпим все, что бы ни пришло в голову нашим хозяевам. Позволяем осквернять и разрушать свои тела. Выполняем приказы и радуемся, прожив еще хотя бы один день. Для чего? Зачем?! Кому все это нужно?! И почему мы, Светлые, забыли о своей сути? Я знаю, кого должен за все это «благодарить». Нет, не за то, что мы слабы, не за животную жажду жить, а за то, что цивилизованные Иные, те, кто когда-то написал и соблюдал Договор, оказались в таких условиях. За то, что мы вынуждены существовать в мире после Конца. Все мы. Бывшие Темные и Светлые, вампиры и перевертыши… Хозяева и рабы. Ведь они, якобы победившие, ломают не только нас. Они и сами откатываются назад, к нравам дохристианских государств и средневековья. Может, древним Иным это и приятно — вновь почувствовать жестокую атмосферу собственной молодости, но это — путь в никуда, деградация. Я в этом уверен. Или… мне как рабу просто приятно в такое верить? Но нет. Нет. Нет. Посмотрите хотя бы на Всетемнейшего. Я многое здесь забыл, но не его. И помню, что прежде он никогда не выглядел настолько замученным и усталым. Усталым не физически, а где-то там, глубоко внутри. Неужто же он не рад вкушать плоды собственных трудов?.. Позабыв про надсмотрщика, про все продолжающуюся мерзкую сцену, я открыто и прямо смотрел на Него. Он, почувствовав пристальный взгляд, повернулся в мою сторону. Оглядел пренебрежительно, как посмевшую сесть на лацкан его безупречного пиджака букашку, с легкой досадой нахмурился. Ну конечно же, Всетемнейший не привык к прямым взглядам рабов, и сейчас мне придется дорого заплатить за свою наглость. Пусть. Мне почему-то не было страшно. Я поймал его взгляд и уголками губ усмехнулся. Знаю, в это мгновенье я вел себя, как идиот, как впервые попавший в руки Темных непуганый малолетка, но ничего не мог с собой поделать. Меня несло поднимающейся изнутри волной, разрушительной и мощной, словно цунами. Наверное, вот так люди и перегорают. Терпят, но лишь до определенного предела. А потом наступает она, точка невозврата, и все, чем ты жил долгие годы, перестает иметь какое бы то ни было значение. Остается только одно. Та сила, что заставляет чувствовать себя почти богом, бессмертным и всемогущим, способным на чудо. Но только одно. Последнее перед смертью. Не знаю, что именно прочитал в моих глазах Всетемнейший, но его взгляд вдруг изменился. Стал цепким, внимательным… удивленным? Неужели узнал?! Я чуть приподнял голову, выпятил вперед подбородок, жестом, который — я вспомнил! — был характерен для меня прежде. Шок на его обычно невозмутимом лице стал мне наградой. И именно в этот момент рядом со мной взвизгнул кнут. Надсмотрщик наконец заметил мое в высшей степени неподобающее поведение и решил наказать зарвавшегося раба. Я напрягся, ожидая удара, но его не последовало. Всетемнейший резко вскинул руку и заклинанием перерубил кнут у основания. Гибкая черная змея, извиваясь, упала к моим ногам. Словно дар, словно сакральное жертвоприношение. Краем сознания я отметил, как что-то говоривший третий Темный замолчал, как все резко повернулись в нашу сторону. Но для меня это не имело значения. Все мое внимание было сосредоточено на Нем, на Всетемнейшем. Он смотрел на меня недоверчиво, с надеждой и страхом. При виде его растерянности и даже некой беспомощности в моей груди что-то заныло. Несмотря на то, что он для меня сейчас — худший враг, виновник всех наших несчастий, я не мог видеть его слабость. Хотелось подойти, утешить, приласкать. Но за годы здесь я научился контролировать самоубийственные желания. Глубоко вздохнув, я опустил взгляд. И тут же услышал торопливые шаги. Всетемнейший подошел ко мне вплотную. — Это ты?! — спросил почти отчаянно. — Я. — Ты! Антон… Услышав произнесенное им имя, я неожиданно вспоминаю, что да, Антон — это я. А его зовут Завулон. Или нет. Для меня — Артур. Некогда мой Артур. Мы были счастливы вместе. По крайней мере, счастлив был я. А он… чего же ему не хватало в том безоблачном прошлом? Я вспомнил, что он был Главой Дневного Дозора Москвы, я — Светлым магом вне категорий, тоже дозорным. Мы прожили вместе почти пятьдесят лет. Серьезный срок, даже для долгоживущих Иных. Так что же потом приключилось?! Что привело нас в это страшное место и время? Его амбиции, жажда власти — что?! И почему я его тогда не остановил? Нет, не помню. Снова не помню. Будь проклята моя память, дырявая, как решето! Зато я теперь знаю, что должен делать. Как искупить вину. — Артур, — сказал я, вновь поднимая голову и улыбаясь. Наши взгляды встретились, и на мгновенье мне захотелось вернуться к нему, забыть обо всем. Несмотря на положение бывших Светлых, он бы принял меня назад как партнера, как мужа — в этом я почему-то не сомневался. Но… все эти годы у меня была Цель. Честь и достоинство, чувство долга во мне не искоренились, лишь на время оказались припрятаны. И теперь у меня не оставалось выбора. Я должен был исправить то, что некогда своим невмешательством допустил. Я подался ему навстречу, чуть-чуть, едва уловимо. Но он мое движение заметил, выдохнул с видимым облегчением, взял за плечи, притянул к себе. Я прижался к его груди, вдохнул полузабытый запах. А он принялся гладить меня по плечу, по спине, по волосам, что-то судорожно шептать. Я не слушал его, улавливал лишь интонации. Как много в них было намешано: отчаяние, облегчение, радость, чувство вины. — Ты жив! Я искал тебя. Все эти годы я тебя искал. Слова, всего лишь слова, но они больно ранят, заставляют невольно ему сочувствовать и жалеть. Хотя какая, к черту, жалость?! Это не он день за днем не жил, а выживал. Не его морили голодом и холодом, избивали, насиловали. Не его заставляли смотреть на пытки и казни друзей и коллег. Он не имеет права на мою жалость. И тем не менее я жалею его. Его и себя. И хотя бы из этой жалости подарю нам обоим освобождение. Я запрокинул голову, сам обнял его за плечи, потянулся губами к его губам. Перед тем, как коснуться их, едва уловимо прошептал: «Теперь все будет хорошо», и поцеловал. Он приоткрыл рот, встретил своим языком мой, засосал его жадно, неистово, и у меня вдруг закружилась голова. То ли от поцелуя, то ли от начавшего действовать заклинания. Моего последнего заклинания. Того, в которое я некогда вложил все свои силы. Все, что смог тогда собрать. А это было немало. Почувствовав мою слабость, он подхватил меня, но поцелуя не разорвал. Позволяя мне делать то, что я был должен. Убивать его. Я буквально пил из него жизнь, как вампиры пьют кровь, а он, понимая, что происходит, не сопротивлялся. Наоборот: открывался передо мной, сам снимал все барьеры. Прижимал меня все ближе к себе и целовал в ответ. Мир вокруг дрогнул. Запирающий Светлую силу барьер, который он некогда завязал на собственной жизни, рушился. Мы с ним уходили в небытие, а вместо нас возвращалась Светлая сила. Равновесие восстанавливалось. Перед моими глазами все потемнело, закружилось, поплыло и… я проснулся. Я лежал на кровати в собственной спальне, рядом сидел только что разбудивший меня поцелуем Артур. Мой Всетемнейший, с которым я, Светлый дозорный Антон Городецкий, живу уже десять лет. — Доброе утро, — он тепло улыбался. — Доброе, — далеко не так счастливо буркнул я. — Ну. И что тебе снилось, Кассандра? Я вспомнил свой кошмар и поморщился. Соврал: — Ничего. — Странно, — взгляд Артура сделался цепким, изучающим. — Анна Тихоновна говорила, что после этого зелья ты должен увидеть вещие сны. Под заказ — на тему, о которой будешь думать, засыпая. — Ну, значит, голова у меня настолько пустая, что перед сном я не думал ни о чем, — предпринял я неловкую попытку отшутиться. — Ну-ну, — не поверил мне Завулон. — Не хочешь говорить — и не надо. В конце концов, это была твоя идея — проверить жениха твоей Нади во сне. — Да. Моя. Но ты был прав — не стоило затевать все это, — я поймал его руку, потерся об нее щекой. Мне все еще было тревожно после гадкого сна. Конечно же, я в него не поверил. Каким бы интриганом Артур ни был, на подобную глупость и подлость он не способен. Я люблю его, и я ему верю. А зелье… право, не стоило поручать варить его ведьме, некогда делившей с моим Артуром постель и, кажется, все еще влюбленной в него. На что только не толкает людей ревность! Но я не позволю ей разрушить свое счастье. Наше счастье. — Иди сюда, — говорю я и опрокидываюсь на подушки. А уже назавтра я забываю тревожный сон. Забываю на долгих сорок лет…