Ветер ласкает ирисы...

– Как же ты мне надоел! Когда ты наконец оставишь меня в покое?! – Можно подумать, что ты нам так нужен! Мы тебя и подобрали-то из жалости. – Надоел? Из жалости?! Да будет так! Магией своей подтверждаю: нет меж нами ни долгов, ни связей! Отныне чужие мы друг другу. – Магией своей подтверждаю: нет меж нами ни долгов, ни связей! Отныне чужие мы друг другу. – Магией своей подтверждаю: нет меж нами ни долгов, ни связей! Отныне чужие мы друг другу. – Счастливо оставаться! В покое! И хрупкий зеленоглазый юноша – Гарольд Джеймс Поттер, Лорд Поттер, Лорд Блэк – уносится прочь в вихре аппарации, а остаточная магия, подпитываясь его яростью и обидой, выбивает стихийным всплеском стёкла. Северус Тобиас Снэйп, Лорд Принц, в ярости швыряет флакончик редкого и сложного зелья куда-то в угол, стремительно разворачивается на месте и быстрым шагом – практически бегом – уносится куда-то в глубь дома. Люциус Абрахас Малфой, Лорд Малфой, остаётся на месте. Но тонкие, холёные пальцы с такой силой стискивают трость, что антикварная вещица трещит, угрожая вот-вот сломаться. Почти сформированная равновесная магическая триада – распалась. Один из лучей её – самый хрупкий и самый уязвимый – по обоюдному согласию оказался отсечён от остальных двух. Связи ещё можно восстановить, успеть… Если вот прямо сейчас, не медля ни мгновения… Да только разве ж этих упрямцев теперь с места сдвинешь?!       *** – Ну, и зачем? – Что «зачем»? – Зачем тебе нужен был этот цирк? Ты разве не понимаешь, чем рискуешь? – Оставь. Всё я прекрасно понимаю. И риски, и возможности, и пределы, и последствия… – Тогда зачем? Не то, чтобы я был против. Сам понимаешь, почему. Но ты… – Фырк. Всё просто и тупо, брат мой. – Мда? – Да. «Любовь зла». Слыхал такое выражение?       *** Люциус Малфой, восемнадцатый лорд Малфой, не был плохим человеком. У него, вообще-то, было достаточно много положительных душевных качеств и черт характера – которые, впрочем, почти полностью перевешивались наследственным малфоевским сволочизмом – но сам он особенно выделял два: отходчивость и рассудительность. Он никогда и никому не мстил и ни на кого не держал обиды. Если уж он делал кому гадости – то не под влиянием эмоций или уязвлённой гордости, а исключительно по трезвому расчёту. Для тех, кто попал под каток имени Л. А. Малфоя это, конечно, было слабым утешением, но… что называется «чем богаты». Вот и сейчас переживать, жалеть себя и винить во всём глупого мальчишку он перестал гораздо раньше партнёра. Ибо Снэйп – по которому Гриффиндор в своё время рыдал горючими крокодильими слезами – таким качеством, как отходчивость не обладал ни в какой форме. Он был мало того, что вспыльчивым, как порох, так ещё и долгоиграющим, как торфяной пожар, способный годами тлеть где-то под поверхностью и вспыхивать в самое неожиданное и неподходящее время. А потому думать Малфой тоже начал раньше партнёра. И все мысли его, по сути, выражались всего одной фразой. А что же это такое было-то?       *** – Готов? – Да разве к этому можно быть готовым? – То-есть не готов? – А у меня что, есть выбор? – То-есть готов? – Да не сказал бы… – То-есть не готов? – Ну… – Да задолбали вы оба уже!!! Заткнитесь и сделайте!       *** История взаимоотношений триады Малфой-Снэйп-Поттер была… разнообразной. Да, пожалуй вот именно это слово тут подходит лучше всего. Тут и годы взаимной неприязни, переходящей в ненависть, и война по разные стороны баррикад, и идеологические разногласия, и социальное неравенство, и разница воспитаний, и… да разве мало было поводов, чтобы эти трое НЕ СОШЛИСЬ вместе? Не мало. А вот поди ж ты… То ли это тот случай, когда от «ненависти до любви», то ли когда «противоположности притягиваются»… Ни Малфою, ни Снэйпу, ни Поттеру не было это интересно – а остальным права голоса никто не давал. Они – как триада – начались после войны. Когда Снэйп, измученный морально и физически, с трудом выкарабкался из комы и неожиданно понял, что – всё. Врагов он пережил, хозяев на тот свет спровадил, все долги раздал. И жить ему теперь в общем-то и незачем. Когда Малфой, изрядно подрастерявший сил и здоровья, оправданным вернулся домой после суда и взглянул в зеркало. И вместо блистательного светского льва и холёного аристократа – увидел тень былого величия, небрежно завёрнутую в траченную молью гордость. Не-то, чтобы они оба резко захотели умереть. Но, скажем так, радость бытия для них несколько поблекла. И больше всего им обоим хотелось только одного – чтобы их никто не трогал, дав всласть пострадать над собственной разнесчастной судьбой. Ага. Счаззз. Вы попробуйте объяснить это Поттеру. Поттеру, который в упрямстве и упорстве легко переплёвывает всех ослов и баранов мира скопом. Поттеру, который, по причине плохого зрения, большинство преград просто не замечает, тупо проламывая их лбом. Поттеру, который этих конкретных магов лично вытаскивал. Первого – на плечах из пылающей Визжащей Хижины, а второго – на славе Мальчика-Который-Победил из камеры в Азкабане. Поттеру, который не стал слушать ни первого, ни второго, практически выпинывая их из депрессии и самосожаления. Так что это не они мальчишку из жалости подобрали. Это скорее он их… подобрал. Из жалости ли, или по какой другой причине – Люциус не знал. Зато он знал другое – он, Люциус Малфой, Гарри любил. И сейчас любит. И Снэйп Гарри любит, хоть и не признается ни за что – будто ему признание горло наждачной бумагой обдерёт. И Гарри им отвечает взаимностью – уж это-то два старых, опытных змея понять способны. Но тогда тем более не понятно, с чего все трое вдруг так завелись. Да, у них были ссоры. И не однократные – всё же абсолютно гладких отношений не бывает, а характеры у всех троих были далеки от подарочного варианта. Но до этого случая ему и в голову бы не пришло рвать все связи, да ещё и магией разрыв подтверждать. Он – сам по себе – Поттера от себя бы не отпустил. Малфои своего не отдают. Северус – и в этом Люциус был уверен – тоже. Сами – они бы держались за эти связи до последнего. А не сами?       *** – Я не хочу тебя пугать, но что-то мне это всё не нравится. – Вот ты думаешь, что сейчас, конечно, никого не напугала… – Я просто сказала!.. – Лучше молчи. А то сглазишь ещё.       *** Две недели в Малфой-мэноре, где жили старшие партнёры, имя Гарри Поттера и любое – даже косвенное – упоминание о нём было под запретом. Две недели эти… двое… ныкались по разным углам, будучи не в состоянии найти себе место. Потому что вот здесь, на подоконнике, Гарри любил читать по утрам. А вот эти подушки вечно скидывал на пол, устраиваясь на диване по-турецки. А вот эту вазу вечно грозился «нечаянно» разбить или, на худой конец, подарить злейшему врагу. Вот только выберет этого несчастного. А вот тут… Первым – опять же – не выдержал Малфой. У него ослиного упрямства было поменьше, чем у Снэйпа. Да и Снэйп-то, в общем, тоже отошёл достаточно быстро. Только признать это – гордость не давала. Ему нужен был только повод. Который Малфой ему обеспечил. – А ведь ему сейчас, наверняка, ещё хуже… – фраза была брошена, что называется, «в пустоту», и ответа в принципе не требовала. Да его и не было. Была только вопросительно приподнятая бровь. – Нас здесь двое, а он там один. Северус задумчиво пожевал губами и Люциус не замедлил провести ещё один, добивающий, удар: – Совсем один. Всеми брошенный, расстроенный. А вдруг он куда-нибудь вляпается без присмотра? Это было, что называется, «в яблочко». Прямое попадание. «Спасать Поттера» – для Снэйпа было сродни условному рефлексу. Как у собаки Павлова. У Гарри Поттера проблемы – и Снэйп, как грёбаные Чип и Дейл, спешит на помощь. Все обиды, разногласия и прочее – было немедленно забыто. Тут же включился и заработал мозг. Который немедленно вычленил главную нестыковку во всей этой ситуации. – А с чего мы все так сорвались? Лёгкое передёргивание плеч и… – Я тоже хотел бы это знать.       *** – А кто у нас такой холосый? А кто у нас такой класивый? Ути-пути! А кто у нас такой умный? – Перестань разговаривать с моим пупком, чёртов извращенец!       *** Легиллименция – сложная наука. Не какими-то запредельными знаниями или умениями, нет. Она сложна тем, что самые сильные и самые действенные её техники требуют обоюдного всеобъемлющего доверия. Чем взрослее и разумнее человек – тем сложнее ему довериться кому бы-то ни было, раскрыться перед кем-то. А каково это делать двум опытным и прожжённым интриганам, построившим весьма внушительную часть своей жизни на ловкой лжи? Но у них был стимул. И они справились. Вот правда результаты получились не особо утешительными. Или наоборот – это как посмотреть. И у Снэйпа, и у Малфоя обнаружились следы лёгкой ментальной коррекции. И это, с одной стороны, было хорошо – в разрыве магических связей виноваты не они. С другой – это было весьма неприятно. Всё же ощущать себя лохами магам не понравилось. С третьей же стороны – всё это весьма настораживало. Ибо оставшиеся магические следы были весьма специфичны, а потому легко узнавались. И было совершенно непонятно, зачем этот разрыв нужен был Гарри. – Где он сейчас? – На Гриммо, я полагаю. Хочешь идти и ругаться? – Не ругаться, Люц, а выяснять отношения, – и Снэйп аппарировал на площадь Гриммо. Люциус фыркнул нечто невнятно и аппарировал следом.       *** – Тебе нужно больше гулять! – Но… – И я не желаю слушать твоих отговорок! Пшёл!       *** Без предупреждения являясь на Гриммо – маги надеялись застать беглого любовника врасплох. Вот только получилось немного не так. Это их застал врасплох ковыляющий по ступеням Гарри Поттер. Беременный Гарри Поттер. Беременный Гарри Поттер, у которого пузо уже, что называется, «на нос лезет». – Кажется нам нужно многое обсудить… – протянул Снэйп. Менее стрессоустойчивый Люциус согласно хлопнулся в обморок.       *** Несмотря на то, что Магический мир полнится тайнами, чудесами, волшебством и прочим, чего с точки зрения обычного маггла нет и быть не может – мужская беременность и здесь является чем-то, выходящим за рамки нормального. Не сказать, чтобы это было совсем уж невозможно – некоторые виды тех, кого называют «магическими народами», вполне способны на такой трюк. Но где магические народы – и где Гарри Поттер? С другой стороны – это же Поттер. Когда у него хоть что-то было как у людей?       *** – Ты ничего не хочешь нам объяснить? – с ясно читаемым подтекстом поинтересовался Северус. И так при этом глянул, что стало ясно – правду он всё равно вытрясет, так что лучше сразу сдаться. – Не особо, – честно признался Поттер. – А придётся, – веско подтвердил Люциус худшие опасения. – Спрашивайте. Мужчины переглянулись и Люциус озвучил самый главный вопрос: – Как? Поттер вздохнул. – Это долгая история, а из меня никудышный рассказчик, – честно предупредил он, – Но я попробую. Дело было так…       *** Давным-давно, в этот метущийся, непостоянный, неспокойный мир пришли чужие. Они не были враждебны его жителям – они просто искали место для жизни. И – как по началу казалось – нашли. Солнце здесь было ласково и радостно, земля приветлива, воздух чист, а вода весела. И даже коренные обитатели мира не были против странных пришельцев. Всё было достаточно мирно… …но мир, как это часто бывает, продлился не долго…       *** – Я не просил рассказывать сказки! – Терпение – добродетель, Северус.       *** …пришедшие были слишком чуждыми, слишком отличными от коренных жителей. Они не имели имён, общаясь мыслеобразами. Они были сильнее, ловчее, быстрее, удачливее. Они побеждали плоть, не тратя на это сил. Их было очень трудно убить – почти невозможно. А если подобное всё же удавалось – от возмездия не уходил не только убийца, но и его ближайшая родня…       *** – Жестоко… – С их точки зрения – вполне нормально. Они оттягивали момент воплощения души убийцы, не позволяя ему занять ближайшие по крови тела. Это только потом – сильно потом – стало понятно, что люди так не могут.       *** …первыми вскинулись люди. Зависть тому виной или страх – сейчас уже не понять. Так же, как не понять – сами они придумали, что пришлые хотят захватить весь этот мир, сделать его своим, или подсказал им кто? Да какая, в сущности, разница? Ибо что такое сотня пришлых – против тысяч людей? Людей, готовых менять одного – на сотню?...       *** – К чести людей следует сказать, что мыслишки подобные между пришлыми ходили. Больше в качестве дурацкой шутки, но всё же, всё же…       *** …вот только люди просчитались. Творя беззаконие – они тем самым позволили пришлым воплотится в своих убийцах. Или в их детях. Или в детях их детей. И никак было не отследить их теперь и не отличить. И любой теперь мог оказаться не тем, кем кажется…       *** – Поттер, – Северус как-то устало помассировал переносицу, – Скажи мне, пожалуйста, что я понял тебя не правильно. – Зачем? Ты ж почувствуешь, что я вру. Северус со стоном прикрыл глаза ладонью. Люциус, переваривающий новую информация, заметил: – Ты так и не ответил на вопрос. – Видишь ли, Люциус… когда они… – «Они»? – Хорошо, когда мы пришли в этот мир – нас было 78 душ. И больше нас – не становилось. У нас не рождались – и до сих пор не родятся – дети, которые были бы действительно нашими. Раньше, когда мы ещё были в «своих» телах – у нас вместо детей получались «пустышки». Абсолютно генетически и физически здоровые тела, не имеющие ни души, ни разума. Мы их использовали как запасные вместилища, если основное оказывалось повреждено. Сейчас – да. Дети рождаются нормальными. Но они не наши – это дети второго партнёра и человеческой оболочки. – Проклятие? – Для рождения, так же как и для полноценной смерти, таких, как я – нужна концентрация особой энергии. Раньше этим занимались… ну, пусть будут короли. Фактическое бегство из родного мира ударило по ним очень сильно – они не только потеряли тела, но и повредили души. Мы долгое время ждали, когда они восстановятся, и… вот. – Что – «вот»? – Ну вот! – он с лёгким возмущением огладил свой внушительный живот. – И при этом ты человек? – уточнил несколько зеленоватый Малфой. – Физически? Да. Чистокровный. Северус выдохнул и длинно выматерился, вспомнив, видимо, детство на рабочих окраинах. Люциус с удовольствием бы его поддержал, если бы у него не отнялся дар речи. Даже нецензурной. Мужской организм не приспособлен для беременности. За все века существования Магического Мира было зафиксировано несколько десятков случаев, когда мужчина-человек оказывался в положении. Но ни одного – когда родящий смог бы выжить       *** – Интересно – до чего они договорятся? – Не знаю. И знать не особо хочу. – Боишься? – Ты бы тоже боялась, если бы с papa и крёстным была поближе знакома… – Я предчувствую, что у меня ещё будет такая возможность.       *** – Так, – уронил Люциус после продолжительной тишины, – Беременность можно прервать? Поттер посмотрел на него неожиданно древним взглядом. Так, наверное, могли бы смотреть горы. – «Всё, что угодно, во благо Рода», – нараспев процитировал он. – Помнишь такое, Люц? Вот это, – он снова погладил себя по животу, – даже не благо рода. Это благо вида. Наш единственный шанс на выживание. И если цена этого – моя почти бессмертная жизнь, то что ж… скажу прямо – она не высока. Мужчины поморщились и кивнули. Это они понимали. Непонятно было другое. – Зачем ты разорвал связи? – тихо спросил Северус. – Ты знаешь, что мы очень долго готовились к рождению наших… «королей»? – не отвечая поинтересовался Гарри. – Мы годами… да что годами! Столетиями искали подходящее тело, способное стать инкубатором. Мы приложили много труда, устроив десятки подходящих браков для того, что бы получить вот это, – он чуть развёл руками в стороны, словно предлагая полюбоваться на собственное тело. – «Гарри Поттер» – это как породистый конь с безупречной с нашей точки зрения родословной. Абсолютный человек, без примесей чьей-то ещё крови. Но этого было мало – нужен был тот, кто займёт это тело. Самый сильный из нас, кто смог бы предоставить плодам достаточную подпитку. Я подошёл практически идеально, ибо редко колдовал и умел не ввязываться в неприятности. А следовательно – мой резерв увеличивался от жизни к жизни, почти ни на что не тратясь… – Зачем ты разорвал связи? – повторил Северус на тон выше. Вот только Поттер снова проигнорировал вопрос: – …Этого тоже было мало – у любого ребёнка минимум два родителя. Мы выбирали и перебирали кандидатуры, смотрели на совместимость магии, генов и прочего – мы перебрали почти всех ныне живущих магов. И – вот ведь насмешка судьбы! – лучше всего подошли те, кого в другой ситуации я в спутники или любовники не выбрал бы никогда. Склочная, ядовитая летучая мышь и высокомерный сноб, которому позавидовал бы любой айсберг! При этом один из них женат, а другой всю жизнь любил Лили Поттер. Да ещё оба – будто всего остального мало! – терпеть не могут Гарри Поттера. Но вы – так же, как и я – подошли идеально, а другого такого шанса нам могло и не выпасть. Дальше – дело техники! – Зачем ты разорвал связи? – теперь Северус ледяным тоном цедит слова сквозь зубы. Знающим его это говорит о многом. В частности о том, что он находится в крайней степени бешенства. – «Зачем»? О, я скажу тебе – зачем. Затем, что ни прожитые годы, ни богатый жизненный опыт не добавили мне ума! Затем что никто – понимаешь, Северус? Никто! Даже я сам! – не ожидал, что я не просто влюблюсь. О, это не стало бы проблемой – влюблённости проходят так же легко, как движутся облака по небу. Но я не влюбился – я полюбил. Да так, что поставил ради этой любви на кон всё. Многолетние труды, выживание вида, собственную жизнь… всё. Только ради того, что бы вы, два идиота, не сдохли от магического истощения. Он устало прикрыл глаза рукой и замолчал. Мужчины сидели оглушённые. Всё – ложь? Или нет? Любит – или притворяется? – Уйдите, – прервал судорожные мысли усталый голос. – Оба. У меня от вас голова болит. Что им оставалось делать? Только уйти.       *** Как только вихрь аппарации унёс тех, кого здесь быть по хорошему и не должно – в комнату вошли двое. – Они тебя расстроили, – вздохнула пышноволосая шатенка с карими глазами. – Расстроишь его, как же! – фыркнул сероглазый блондин. – Не ссорьтесь, – улыбнулся Поттер. – Лучше помогите! – В чём? – поднял бровь блондинчик. – Выковырните меня из кресла! А то я сам не встану… Весёлый смех был ему ответом.       *** – Недооценил я ваше упрямство, – вот и всё, что сказал Гарольд, встретивший магов у крыльца следующим утром. Маги были решительны и непреклонны – и выглядели, как древние воины перед решающей битвой. Понять бы ещё – чего они припёрлись ни свет, ни заря? Малфой и Снэйп были предупредительны, услужливы, остроумны, обольстительны и вообще – выше всяких похвал. Вопрос «Чего это их вдруг обоих подбросило?» - они предпочитали не замечать, имитируя избирательную глухоту. И весьма талантливо! Настолько, что Поттер им почти поверил. Почти.       *** Месяц пролетел незаметно. Каждое утро – будто дел других не было – мужчины являлись на Гриммо и тащили Поттера гулять. Потом куда-нибудь в кафе. Потом – в какой-нибудь парк-кино-театр-музей-ещё куда-нибудь. Потом – обратно на Гриммо, делать уставшему парню массаж отекающих ног. Потом – сидели с ним до позднего вечера у камина, разговаривая о том, о сём. Потом – поздно вечером неизменно вежливо прощались, одаривая Гарри поцелуем в висок или уголок губ и уходили, чтобы вернуться утром. И так – целый месяц. И ни разу за всё это время они не сделали ни одного намёка… «ниже пояса». И даже поцелуи всегда были неизменно целомудренны. Два истинно английских джентльмена… или, что более вероятно, мнительные придурки в том же количестве. Не-то, чтобы Поттеру так хотелось секса, нет. Какой уж тут секс, когда тебя тошнит буквально от всего и постоянно хочется чего-то, вроде селёдки в шоколаде? Причём – вот они, сомнительные прелести обладания физическим телом – от селёдки тошнит ещё сильнее, но и хотеть ты её не перестаёшь… Нет, секса Поттеру не хотелось. Совсем. Но долгая – и не однократная – жизнь открыла ему истину. И истина сия звучала так: «бери от жизни всё здесь и сейчас, не откладывая на потом и как-нибудь в другой раз». Ибо – как показывал его многотысячелетний опыт – этот самый «другой раз» не наступает НИ-КОГ-ДА. Нет, Поттер секса не хотел. Но его хотели Сев и Люц. И ни словом, ни жестом, ни намёком об этом не сообщали. То ли обидеть боялись, то ли стеснялись чего… поди их разбери! Ему осталось-то месяца полтора, не больше! И чуда – не случится. Чего, спрашивается, они ждут? Впрочем, подсказывать он им тоже не собирался. В конце концов это всегда было его любимым выходом из любой ситуации: предоставить каждого своей судьбе и, подняв лапки, плыть себе тихонько по течению. И даже сейчас, когда вероятность необратимой смерти была равна 95%, он не видел смысла что-то менять.       *** – Я не хочу тебя пугать… – Где-то я это уже слышал… – …но роды, кажется, начнутся раньше. – Насколько? – Неделя ещё у тебя есть.       *** Неделя. Семь дней. Понедельник-вторник-среда-четверг-пятница-суббота-воскресенье. Не-де-ля. Для кого-то – очень много. Потому, что быстрей бы развязаться со всем этим уже, ибо сил нет никаких с этой беременностью мучиться. Для кого-то – очень немного. Ведь столько ещё не сказано, столько не сделано… Как хорошо, что время движется независимо от чьих-то желаний.       *** – Йааааааааауу! – раздался сдвоенный детский крик и взвинченные мужчины просто снесли дверь своеобразной «родильной палаты», куда их до этого просто не пускали. Мельком оглядев детей, которых держали на руках Грейнджер и их собственный сын и крестник, они тут же кинулись к усталому Гарри. Юноша улыбнулся им одними глазами и… … рассыпался серебристым пеплом.       *** Мало, возмутительно мало времени ушло на то, чтобы… похоронить… его… Ведь и Снэйп, и Малфой непременно хотели сделать это в традициях пришлых. «…– Да высыпьте вы пепел где-нибудь на холмике, и хватит,» – отмахнулся циничный Малфой-младший, тоже оказавшийся не человеком. «…– Развейте прах по ветру, если вам так хочется. Но ему, я уверена, совершенно всё равно…» – пожала плечами бывшая гриффиндорская заучка. Ни гроба, ни урны – просто холмик. На который оба мужчины ходили как на работу – каждый день. Ненадолго, хоть на пару минут, ощущая себя при этом форменными мазохистам, старательно и безуспешно шифруясь от партнёра – но приходили.       *** Через месяц – в середине декабря – на месте последнего упокоения Гарри Поттера зацвели ирисы. И плевать им было, что зимой, на снегу, они смотрятся неуместно. Они просто цвели. И впервые увидевших это мужчин – наконец отпустило.       *** А где-то в этот момент молодая девушка оторвалась от сюсюканья над новорождёнными младенцами и тряхнула растрёпанными волосами: – Так! А кто-нибудь объяснил этим… страдальцам, что Поттер помер не на совсем и месяца через три, максимум четыре, вернётся как ни в чём не бывало? Озадаченная и смущённая тишина была красноречивейшим из ответов.