Холодная земля

[ветер] Когда они поднимаются на вершину холма, ветер, свободно гуляющий здесь, сшибает с них шапки и вбивает слова обратно в глотки. Глаза моментально начинают слезиться. Лошадь Сида останавливается. Ветер треплет ее гриву. Мальчишка-рекрут, подобранный в одном из захолустных трактиров Северного пути, драчливый сучонок, прилепившийся, как банный лист, приподнимается на своем осле и длинно присвистывает. Ветер мгновенно уносит свист куда-то на запад. Сиду смешно его восхищение: надо же, сопляк, проживший шестнадцать лет в Торило, ни разу не сподобился пересечь гряду холмов Евы, чтобы посмотреть, что там, за ними! Зато за командиром из самого Святого города рванул так, будто черти его прижигали за пятки. Небось думал, что завтра уже наденет доспех и опояшется мечом. Ну-ну. — Это земли Альфонсо? — спрашивает мальчишка, кивая вниз. — Скованные снегом и льдом? — насмешливо переспрашивает Сид. — А сам-то как думаешь? Перед ними расположилась обширная местность, поросшая сухим, низким кустарником и жесткой рыжей травой. Холмы идут друг за другом волнами, некоторые из них выглядят так, точно их нарезали гигантским ножом, как пирог на ломти, понизу петляет река. В этой местности в ней все еще больше воды, чем льда. Какое к черту Альфонсо, это пока Предгорье. Порожек великих северных земель. Сид знает, в чем дело: всему виной обман зрения. Горизонт будто бы дрожит в легкой серой дымке, скрывает то, что они обязательно увидят, проехав по пустошам еще несколько часов. Плащ Короля — так зовут эту дымку местные жители, сами не зная почему. Стоит приблизиться, и они вырастут перед тобой будто из ниоткуда — огромные снежные горы, вершины которых теряются в тумане. Сид задирает голову, щурится. Его конечная цель лежит у самого подножья гор. * * * Впервые ему случается побывать здесь в возрасте, вряд ли большем, чем возраст этого пацана. — Собирайся, мы едем на север, — говорит Галк, перекладывая какие-то тюки на своей койке. Вокруг похрапывают и пускают ветры спящие солдаты. В окно сочится серый предутренний свет. Сид плохо соображает спросоня: поздно вернулся в казарму, шлялся после дежурства по теплым пыльным переулкам с дружками, пока ноги не загудели. Теперь гудит и в голове. — К воротам? — Еще севернее. — В Торило, что ли? — шепотом спрашивает Сид, и сам ужасается: еще чего не хватало! И тут же вспоминает, как отец Винсент назвал таких, как Сид, юнцов «сыновьями брусчатки». Мальчишки, родившиеся и выросшие в каменном городе, питают насмешливое отвращение ко всему, что лежит за его стенами. — Кого хоть сопровождаем туда, — ворчит Сид, садясь и подгребая к себе свое барахло. Яростно просовывает голову в ворот рубахи. Застегивает пояс. В Торило он был несколько раз — оттуда привозят дивные цветные стекла для украшения часовен и монастырей, и это, пожалуй, самое лучшее, что есть в Торило. — Еще дальше. В Пиету. — В Пиету?! — Сид роняет ножны, и Галк шикает на него — парни, вернувшиеся из ночного караула, будут злы как черти, если их разбудить. — Это у черта на рогах! — шипит Сид. — Это же бесконечно переть по тракту между унылых полей! Рожь, ячмень, овес, подсолнух, лютики, лютики, полынь, ячмень, полынь, ячмень, полынь, болото! — Это ночевки в трактирах с клопами и пригорелой колбасой, — соглашается Галк вполголоса. — Хотя мы сопровождаем отца Парео, и если повезет, будем ночевать в чистеньких домиках деревенских священников, — он на минуту задумывается. — Или по соседству. В домиках деревенских вдов. — Отец Парео приглядит, чтоб это были самые старые тетки без зубов, с грязными ногами, вилами под подушкой, хрюкающими свиньями под окном и мальвами в палисаднике, — бурчит Сид, запихивая в вещевой мешок самое необходимое. — Нет, спасибо. Ехать со священником — это смерть моя, может, хоть разбойники нападут, развеять скуку. За что нас так наказали? Всплыло чего-нибудь? Поменяться с кем-нибудь можно? — Капитан поручил это нам, потому что у нас есть некий опыт, — туманно говорит Галк и мрачно усмехается, видя, как Сид насторожился. — Чего-чего? Чего там вообще, в этой Пиете? Да говори же ты, не томи! — Никто толком не знает, — сжалившись, говорит Галк. — Люди болтают разное. Говорят, что нет больше Пиеты. И что будто бы к этому как-то причастны клеймор. * * * Едут неспешно. Двухколесную повозку отца Парео тянут две смирные лошадки. Охрана следует верхом. В полях вдоль дороги стрекочут кузнечики. Дорогу то и дело перебегают трясогузки. Иногда встречаются стада. Сид позевывает в седле, поглядывая на плывущие по небу облака. В полдень устраивают привал: отцу Парео приглянулась дубовая роща с сочной зеленой травой. Разложив на салфетках яства, священник жестом приглашает солдат прочитать молитву перед трапезой, после чего все рассаживаются на траве. Из травы в огромном количестве поднимается арбузная мошка. Сид плюется, отмахиваясь от мошки, лезущей в рот, и не слишком почтительно заявляет, что в гробу он видал такое единение с божьим миром. Галк сноровисто перетаскивает корзины поближе к дороге. — Скажите, сыны мои, — говорит отец Парео, продолжая трапезу уже в повозке. Делает глоток вина, протягивает флягу Галку. Галк отказывается, Сид тянется к фляге, и Галк наступает ему на ногу. — Вы ведь те воины, которые сражались с чудовищем в нашем соборе? — Йома, — выпячивает грудь Сид. — Это был один из них. — Клеймор сражалась, — обрывает его Галк. — Мы так, помогали. Отец Парео кивает, смотрит отсутствующим взглядом. Сид ухмыляется: кажется, доброго священника с непривычки уже разморило на солнцепеке. Но святой отец поднимает на стражников глаза и тихо спрашивает: — Скажите, она говорила вам о других тварях, тех, что ужасней йома? — А? — переспрашивает Сид и смотрит на Галка. — Каких еще тварях? Галк молча мотает головой. — Мы не знаем почти ничего о том, что случилось в Пиете, — говорит отец Парео и отпивает еще вина. — Хотя мы стараемся поддерживать связь со всеми нашими приходами. Недавно Пиета… замолчала. Пока преподобный Камури решал, кто отправится справиться о здоровье тамошнего настоятеля, появились первые ласточки… Слухи о беженцах из Ледяных земель. Людях, оставивших теплые дома, чтобы скитаться по дорогам юга и запада. Очень напуганных людях. — Я бы тоже сбежал из ледяных земель, — бурчит под нос Сид, царапая ножиком рожицу на борту деревянной повозки. Галк, против обыкновения, не реагирует на его выходки. — От кого же они бегут? — спрашивает Галк. Что-то в его голосе заставляет Сида слушать внимательней. Отец Парео начинает суетиться, отпивает вина еще раз и отводит глаза. Сид вдруг понимает, что священник до смерти напуган. — Они все время повторяют о чудовищах, сотрясающих землю, — отвечает святой отец. И будто бы в теплый тулузский полдень на солнышко набегает облако. * * * Дни в пути тянутся, как лакричная тянучка. На тракте все меньше людей. Деревни и городки становятся все неприветливей, все большие и большие расстояния их разделяют. «Бесконечные пустые пространства», — с удивлением говорит Галк, качая головой, когда они проезжают очередное брошенное поле, поросшее снытью и колючками. Временами им попадаются руины, как свежие, так и совсем древние, или просто оставленные хозяевами дома, сиротливо чернеющие проемами выбитых окон. «Йома?» — спрашивает отец Парео, осторожно переступая порог и цепляясь за амулет на своей груди. Галк качает головой и стремится поскорее вытурить святого отца из развалюхи — ему не нравятся темные пятна на полу и на стене. Сид сплевывает и осеняет себя знамением. В трактирах все чаще подают не вино, а пиво, может, это и к лучшему — здешние вина кислят. На девушках, с точки зрения Сида, с каждой новой деревней становится все больше одежды, и это тоже ему не по вкусу. У людей странные глаза, точно тень чего-то огромного распростерла над ними свое крыло, и жители, полностью примирившись с этим, в любой момент могут так же сорваться с насиженных мест, как уже сбежавшие. Однако распросы Галка о «колыхающих землю» чудовищах вызывают скорее недоуменье, чем испуг, и путники успокаиваются. Отец Парео, правда, не прекращает прикладываться к фляге, заправляя ее местной кислятиной, а потом переходит на пиво, но Галк и Сид чаще играют в карты на привалах и перестают мрачно шутить о том, как они вдвоем будут отбивать святого отца у чудовищ, случись что. А потом однажды они поднимаются на холмистую гряду, и от вида, расположившегося перед ними, и холодного ветра у всех троих перехватывает дух. * * * [снег] Снег на горах тянется сверху вниз длинными неровными лентами, верхушки теряются в тучах. Озеро между бурыми холмами выглядит очень спокойным, серым, будто стальным. Сид, задав корма животным, наблюдает со своего места, как мальчишка, посланный им за водой, наклоняется над берегом, жадно зачерпывает и тут же плюется, выливает только что наполненный мех. Вскакивает на ноги, и тут на поверхности воды вспухает огромный пузырь, как спина неведомого зверя, и лопается, обдавая середину озера брызгами и паром. Мальчишка возвращается сконфуженный, волоча за собой мех. — Теплая, — бурчит он. — И соленая. И воняет, — скалится Сид. Машет в сторону неприглядного кустика, притулившегося между камней. — Вон там родник. И впредь запомни — не пей незнакомую воду. Совсем ты придурок, что ли? Мальчишка идет, оборачивается и кричит: — А вы откуда узнали, что она соленая? — А ты думаешь, ты один, что ли, такой идиот? — щурится Сид. Отвинчивает свою флягу — в отличие от отца Парео, он позаботился. чтобы вино, красное, солнечное, рабонское вино доехало с ним до этих унылых мест. Это, конечно, не значит, что он мало пил. В этот свой заход до Пиеты Сид пил в каждом трактире, что попадался ему на пути, и сажал на колени всех самых симпатичных девушек, до тех пор. пока ему не стало казаться, что они все на одно лицо. Очень знакомое лицо. Мальчишка вытягивает шею, тянет руку. Сид наступает ему на ногу. — Боитесь чудовищ Пиеты? — спрашивает наглый сопляк. По роже видно — он в этих чудовищ не верит. — Конечно, — кивает Сид, перекидывая через плечо теплый шарф. — И тебе советую. Те, кто их не боялся, давно уже стали трупами. Он уходит отлить перед дальней дорогой, оставив мальчишку в замешательстве. * * * — Черт! — кричит он, закрывая рукой глаза. — Где вы? Я ничего не вижу! Буран обрушивается на него со всех сторон, срывает капюшон, снег забивается за шиворот, ветер гуляет под курткой, и Сид глохнет, слепнет. Где-то рядом что-то ревет, перед глазами только косые серые полосы. «Славно вляпались!» — думает он, пытаясь спрятать окоченевшие руки под куртку. По-другому и не сказать. Пока ехали по тракту, было зеленое лето. Очутившись в предгорьях, они словно въехали в тоскливый серо-бурый ноябрь. А стоило приблизиться к перевалу, и на них обрушилась зима. Славные шуточки здешней земли! Не видно вообще ничего, ноги увязают в снегу, руки оледенели… Может, они проскочили Пиету, выперлись куда-то в другое ущелье, а это, как сказал местный мужик в последней встреченной ими деревне, верная смерть. В горах всего одно место, где можно пройти с севера на юг и с юга на север, и это… — Галк! — кричит Сид, падая в сугроб. Снег мгновенно оказывается везде, по самые уши. «Здесь меня и найдет одинокий голодный йома, — думает он, вставая на четвереньки, — смирного и холодного». Чья-то рука вздергивает его за шиворот и ставит на ноги. — Пойдем! — орет буран в ухо Сиду голосом Галка и тащит его за собой. «Куда?» — хочет спросить Сид, но пожимает плечами и покорно плетется следом. Галк, здоровый как лось, пролагает тропу, за ним — хоть в пекло. Сид по прежнему ни черта не видит и очень удивляется, когда рядом с ним распахивают дверь в какой-то сарай. В сараюхе холодно, темно, зато почти нет снега, только небольшой сугроб, который нанесло в приоткрывшуюся дверь. Еще в сараюхе сидит отец Парео, виновато и весело блестя окосевшими глазами. — Добро пожаловать в земли Альфонсо, скованные снегом и льдом, юный сын мой, — весело говорит он, салютуя Сиду флягой. Галк отряхивается, как медведь. — Одуреть! — искренне говорит Сид. — Это что, мы в Пиете? Здесь всегда так? — Не думаю, — говорит отец Парео и икает, прикрывая рукой рот. — Судя по тому, что писал нас-стоятель… Когда буран пройдет, будет лучше. * * * Утром они кое-как выбираются, и Сид с изумлением понимает, что да — действительно стало лучше. На всем вокруг лежит какой-то рассеянный, тусклый свет. Снегопад кончился, только редкие снежинки опускаются на нос. Зато стало холодней — воздух колкий и густой, будто осязаемый. Сид молча натягивает перчатки, радуясь, что не отказался, когда их навязывала ему очередная «старая грязная тетка» в одной из недавних деревень. Сначала он видит только опостылевшие горы — справа гора и слева гора до неба, а потом, пробурив в снегу дорожку, выходит на свободное место, оборачивается — и видит Пиету. Наверно, из всех знакомых ему городков Пиета была самым добротным городом после Рабоны. Сид молча таращится на мощные каменные стены одно— и двухэтажных домов, островерхие крыши, дымовые трубы, башенки, крепкие двери и ставни. Дома здесь строили из трех видов кирпича — красного, белого и серого, украшая стены узорами. Это суровая красота северной жительницы, тепло одетой и краснощекой. Пиета — город с женским именем, как и Рабона. Наверно, здорово сидеть в таком доме, в тепле, когда в камине трещит огонь. Вон сколько труб на всех этих домах. Наверно, когда на треугольных крышах толстыми матрасами лежал снег, это было даже красиво. Правда, теперь вся эта красота разметана к чертовой матери. Пиета утопла в снегу, и похожа на не до конца занесенный бураном труп, выставивший из-под снега скрюченные кисти и стопы. Разломанные стены и рухнувшие крыши, осыпавшиеся трубы и башенки, чернеющие провалы окон. Груды битого кирпича и торчащие наружу балки. Выглядит так, будто что-то огромное рухнуло на город сверху и изрядно порезвилось, катаясь и кувыркаясь здесь. — Когда, вы сказали, замолчала Пиета? — с сомнением спрашивает Сид. За спиной поскрипывает снег — это отец Парео идет к крыльцу одного из домов, тянет на себя дверь. Галк сердито кричит ему, но священник сам отскакивает, прежде чем на голову ему валится расшатавшийся кирпич. Затем неловко наклоняется и подбирает что-то в сенях, у самого порога. Оборачивается и показывает свой трофей. Сид щурится: у него хорошее зрение. Куколка. Глаза — две черные пришитые пуговицы. Личико почти не попорчено снегом. Девочка обронила куколку, впопыхах убегая из города… Убежала ли? — Землетрясение? — предполагает Галк. — Говорят, в горах иногда бывает… Отец Парео качает головой. — Это слишком старые, слишком хмурые горы. * * * Церковь найти не сложно. Она все еще самое высокое здание в Пиете: колокольня сохранилась. Войдя в притвор, Сид поднимает голову и ловит на язык упавшую сверху снежинку — над нефом потолка нет. Отец Парео причитает, зачем-то отряхивает на входе ноги, и, неуклюже взмахнув руками, пытается пристроить свою флягу у дверей. Сид с Галком переглядываются, одновременно отводят глаза. Грешно смеяться над священником. Подобрав полы длинного одеяния, отец Парео протаптывает дорожку к алтарю. Бережно извлекает дарохранительницу. Сид мнется, не зная, к чему б прислониться, так, чтоб не схватить грудную болезнь. Внезапно раздается крик. Оттолкнув отца Парео, с хоров прыжками несется кто-то маленький и косматый. Сид шагает вперед и вбок. Оп! Человечек летит кувырком, споткнувшись о его ногу. — Стой! — говорит Галк, обнажив меч. Человечек, одетый в шубу, резко останавливается, с опасением косясь на его меч. — Ты кто такой? Местный? — Так точно, — говорит человечек, высовывая из мехов длинный, покрытый бородавками нос. — Сторож я тутошний. — И что же ты тут сторожишь? — влезает Сид, вытащив кинжал. Обходит человечка сзади, приставляя лезвие к горлу. — А может, ты местный йома? Вам, йома, только дай пробраться в церковь! Отец Парео издает булькающий звук и садится на ягодицы. Человечек начинает мелко трястись и смеяться. — Йома! Йома! — хихикает он. — Они говорят «йома!» Они не знают, что ни один йома больше не приближается к мертвому городу… Да-да! Всех йома давно распугали. — Кто распугал? Клеймор? — выпаливает Сид. — И клеймор тоже, — смеется сторож, свесив руки между колен. — Они подходили по одной. Много их было! Вон там вот, на площади, — он делает неопределенный жест. Без него Сид, пожалуй, не догадался бы, где в этих руинах «площадь». — Штук двадцать. Цельная толпа! Пришли, значит, и начали что-то решать. Решали, решали… а опосля началось. — Отпусти его, — говорит Галк, и Сид повинуется. — Что началось? — А идем, покажу, — заговорщицки подмигивает сторож, и Сид с Галком как зачарованные следуют за ним. — Вон там, значится, началось, — выведя их на относительно прямую и широкую улицу — главную улицу Пиеты, догадывается Сид, — сторож машет рукой. — Вот оттудова он пришел. Видите метины? Сид замечает сквозные пробои и выбоины на равных промежутках. — Вот сюда он, огромная сука, и метил свои веревки. — Веревки? — переспрашивает Галк. — Веревки. Али цепи… Пробил, значит, стены и укрепился на них. И сам подтянулся. — Йома? — с надеждой спрашивает Сид. Галк подносит палец к губам: «Молчи. Слушай. Запоминай». — Йома мелкие, — сторож морщится. — А этот паскудный зверь был ростом с нашу колокольню и вертел свои цепи, как хотел… Многие сразу напополам. кого зацепило, — он мелко хохочет, хохот переходит в стон. — А девки давай по нему хреначить, а потом слышим крик, стон… Вон там, — он тащит Сида за руку, — на крыше, сидели еще два говнюка. С виду вроде как обычные мужики, в жизни и пострашнее встречались. А потом, глядь… А вместо одного уже шибко страшная жужалка, а у второго, милок, глаза с твою голову, — доверительно говорит он, и Сид отшатывается. — Ну и пошло. Как вдарят по домине, та — в труху. Священник наш, отец Гейго, так и припустил по снегу в сторону юга, так и припустил… — А люди? — спросил Галк. — Чего ж не вывели людей? — Некогда клейморкам было, милок, — улыбается сторож — грустно и жутко. — Половина сразу кровищей своей снег украсила. Я под крыльцо заполз, так что, почитай, почти все видел. Вот когда порешили говнюков, тогда и людьми занялись… — Порешили? — вскидывается Сид. — Ага, только толку… Не успели отдышаться, как земля затряслась. Гляжу я, а там, сквозь метель, новые и новые твари подходят… Заполз я в подвал, оставил себе лаз, чтоб не завалило, а после, когда уже вылез, все кончено было. — Кончено? — спрашивает отец Парео, икая. — Ага, — сторож снова улыбается. — Белые тела на красном снегу. Тишь да гладь, да снежок сверху сыпет… Девушки, сколько их было, все под снегом остались. Снежок наш северный, он все скроет… — Ну хорошо, — говорит Галк, нависая над ним. — А потом что было? Куда те чудовища делись? А люди, люди-то куда подевались? — Какие же люди, наши, пиетские? — сторож смотрит на него мутным взглядом. — Так ушли. А кто не ушел, того я закопал. А иных людей в северных землях больше нет. — Как это нет? А соседние города? Даби? Матео? Сторож продолжает ласково улыбаться. — Города-то стоят, — шепотом говорит он. — А людей нет. Живых совсем никого не осталось. А чудовища, — он начинает мелко трястись, — те прошли перевал. Значится, южнее они сейчас. В ваших землях. Галк разжимает кулак и сторож оседает грязным кулем в снег. * * * [огонь] Они успевают пройти перевал и укрыться в знакомой Сиду пещере еще до метели. Огонь неохотно жрет полусырой хворост, но чтобы не околеть и не остаться в темноте, вполне хватает. По стенам пещеры мечутся тени. Снаружи тоненько воет метель. — Я столько всего слышал про Пиету, — бурчит мальчик, стягивая покрывшиеся льдом перчатки и подставляя к огню красные, мокрые ладони в ворсинах прилипшей к ним козьей шерсти. — А оказалось — какое-то воронье гнездо. Одни остовы, и те в снегу. — Кретин, — беззлобно говорит Сид. — Прошло семнадцать лет. — И что, люди сюда так и не вернулись? — Долго не возвращались, но сейчас потянулись, — говорит Сид, не сводя взгляд с огня. — Только они идут дальше. Еще дальше на север. Там остались шахты и рудники, а в горных ручьях, говорят, кое-где можно намыть себе самородков. Ты думаешь, чем была богата Пиета? Уж точно не урожаем. Богатство этой земли в ее недрах. Мальчишка оживляется. — И что, любой вот так может намыть? — спрашивает он, блестя глазами. — Может, — ухмыляется Сид. — Если не околеет в буран в снегу со сломанной ногой или не сдохнет с голоду. Что, уже передумал идти в Святой город? — Я просто подумал, — сконфуженно бурчит сопляк, прислушиваясь к реву ветра, — что было бы неплохо разжиться золотишком перед тем, как ехать в большой город… Всяко веселей. Сид смотрит на него с интересом. — Соображаешь, — говорит он. — Только для чего тебе наша Рабона? Тебе надо в веселый город Лидо. Все самые бойкие шлюхи, все игорные дома и таверны, все там. — А у вас? — глупо спрашивает мальчик. — А у нас — муштра и молитвы, — безжалостно заявляет Сид, закусив щеку изнутри, чтобы не ухмыльнуться. — Никаких шлюх. Одни молебны. Потому и называется «Святой город». — Я думал… — мальчишка выглядит расстроенным и лихорадочно что-то соображает. — Если я попаду в стражу… Да плевать, — обрывает он себя. — Можно же иногда и ездить в Лидо… Или стражникам вообще нельзя… Ну это… Женщин… Сид не выдерживает и начинает давиться. Пещера усиливает смех. Лошадь вскидывает голову и укоризненно смотрит. — Ты сначала переживи присягу, — говорит он. — И посмотришь, чего тебе хочется, женщин или вечером мордой в койку. А когда заматереешь — заведешь себе любовницу. Все так делают. — А, — говорит мальчик, приободрившись. — А у вас тоже есть? — Выкину на мороз. — Ну, я же все равно все в Рабоне узнаю, — лукаво смотрит мальчик. — Мне нужно знать… На кого равняться. — Две или три, — рассеянно говорит Сид. — Сейчас их, кажется, две. — А… — юнец открывает рот и думает, что бы такое спросить, чтобы не огрести, и, кажется, не находит слов. * * * Второе его путешествие в Пиету случается аж через целых семь лет, и причина у него гораздо смешнее и миловиднее. — Значит, так, — обстоятельно говорит капитан Ганес, их тогдашний командир, поводя рукой вокруг себя. — Вон там оружейная, там — лазарет, там склад, там мишени для тренировки, площадки… А здесь у нас казармы. Тут в основном бессемейные обретаются. Спят, едят… И так далее. Сюда ходить можно, конечно… Но не нужно, — строго зыркает он на улыбающихся парней. — Лучше, если что-то понадобится, бежать в караулку. Где караулка, ты уже знаешь. — Знаю, — тихо говорит рыженькая клеймор, неловко ерзая на краешке широкого табурета. Рядом стоит другая, жуткая девочка с длиннющими белыми волосами, держится за старшую так, словно боится, что та вот-вот сгинет в недрах казарм. — Вы где пока разместились? — В монастыре, — так же тихо говорит рыжая, и парни начинают пересмеиваться. — А, — говорит капитан Ганес, подкручивая ус. — Это хорошо. Это самое надежное. Тут меня попросили придумать вам что-то с обновкой… С обмундированием… — Не стоит, — вспыхивает клеймор. — Не надо ничего. Нам и так нормально. Ее огромный меч стоит рядом, прислоненный к стене, и согласно поблескивает серой сталью. — Обмундирование, — кашляет капитан, внимательно посматривая на нее. — Обмундирование тебе бы, того-этого, понадобилось. Пока она недоуменно моргает, Сид, протолкавшийся вперед из-за спин столпившихся парней, против воли начинает лыбиться. Он понимает, о чем капитан: белые клейморские одежки на обеих девчонках изрядно порваны и грязны. Доспехи пробиты и согнуты во многих местах, плащи повисли драными тряпками, там-сям зияют прорехи. У рыжей на сапоге оторван каблук. У мелкой, что вечно к ней ластится, вся форма в засохших кровавых брызгах, и рукава оборваны по локоть. Так в святом городе не одевается и распоследний нищий, не говоря уже о страже… Рядом с ней Сид чувствует себя неприлично цветущим. — Я думал, раз вы отказались возвращаться к своим, будете наряжаться, как другие отступницы, — встревает он в разговор и изображает пальцами левой руки что-то похожее на чулки с подвязками. — Разве нет? — Нет, — в ужасе возражает она. — Я так не могу. Сид открывает было рот, чтобы сказать — какая разница, какие тряпки, было бы хорошо и удобно, — но закрывает его обратно. Чего уж тут непонятного. Девчонки до смерти боятся своего решения и цепляются за единственное, что осталось у них от старой жизни. За клейморские мечи и родные доспехи. — Ты бы еще свои обмотки ей предложил, — смеется в усы капитан. — Или вот монашеское облачение, как у сестры Латеи… — Нет! — теперь уже Сид насторожен. Еще чего не хватало, упечь прехорошенькую девчонку в монастырь! — Мы приведем себя в порядок, — извиняющимся голосом говорит клеймор. — Раньше наставники всегда выдавали нам новую одежду, если старая портилась… В некоторых городах есть склады наших доспехов… Но, конечно же, не в Рабоне. Сида накрывает озарением. — Я знаю про такой склад, — торжествующе говорит он. Встречается взглядом с Галком, тот едва заметно кивает. — Мы с Галком видели. В Пиете. В этот раз он едет один, без трюхающей по камням повозки отца Парео, поэтому дорога отнимает гораздо меньше времени, и вообще как-то… веселее. И небо ярче, и кузнечики орут задорнее, и встречные крестьянки все как на подбор милее, и руины, поросшие кустарником, уже как-то совсем не настораживают. Сид улыбается путникам, смотрит соколом и вспоминает, как едва не под нос совал капитану свой лубок, уверяя, что он все равно сейчас тот еще боец — со сломанной-то рукой — поэтому в северные земли надо послать именно его. «Как поводья-то будешь держать? В зубах?» — хмурился капитан. «Понадобится — буду в зубах», — скалился в ответ Сид. Если дева в беде, долг воина — ей помочь. И плевать, что дева, вообще-то, сама воин. * * * Через снега Сид пробивается нахрапом, матерясь и отплевываясь, долго ищет ту самую таверну на восточной стороне города, долго ковыряет озябшими руками примерзшую дверь, наконец, воспользовавшись лезвием, обрубает сосульки и вваливается внутрь. Вот он — сарай, на который они с Галком наткнулись, обыскивая город, пока отец Парео, дай ему бог здоровья, собирал трясущимися от пьянства руками святыни. Они так и стоят здесь ровными рядами, между обветшавших плетеных корзин, старым хозяйственным инструментом и мешками с трухой — серо-стальные наплечники, тускло блестят круглыми боками. Сид поднимает один, дышит на сталь, трет рукавом. Отличный металл. Ни ржа его не взяла, ни морозы не искрошили. Какое бы проклятье не лежало на людях в черном, заботящихся о девках с мечами, выдающих им тряпки и задания, снаряжали они своих сереброглазых на совесть. Наручи делают высокие — отбивать когти и щупальца чудовищ, сапоги крепкие — топтать и выбивать глаза. Вот только мечей нет. Напрасно Сид шарится на полках, в поисках еще одного клеймора, «на всякий случай». Видно, клейменый меч у каждой девулечки свой. Сид выкатывает большой тюк с тряпьем, разрезает веревки. Тряпки слежались, но не рассыпались, пахнут холодным домом, но не гнильем. Сид тянет плотную белую ткань и думает, что не видел такого материала. Клеймор одеваются в белое. Сид думает: это для того, чтобы быть заметной издалека. Чтобы любой супостат знал — вот идет белая девка, смерть моя с двуручным мечом. Он вытягивает пару штанов — на маленькую девчоночку одежек нет, Сид кладет ей все взрослое, дети быстро растут, берет две рубашки с креплениями. На спину каждой вшита кожаная пластина, а к пластине притачан крюк — убирать меч за спину. Бедные девки, небось тяжело такую бандуру с прямой спиной таскать. Левой рукой неудобно, но он несколько раз застегивает и расстегивает крепления на плечах. Может, ему еще пригодится знать, как эти замечательные тряпки снимаются… Может быть. Теперь он может вернуться в Рабону и с чистой совестью бросить на стол подарок: «Получай обновку, Кларисса!» Сид больше чем уверен, что та, рыжая, вспыхнет яркой краской от смущения и радости. Когда он выбирается из сарая, метель отступает. Сид ведет под уздцы навьюченную лошадь, а потом вспоминает еще одно место, которое стоило бы посетить в здешних угрюмых краях. Он проходит Пиету насквозь, ведя лошадь в поводу, поднимается наверх по гряде. Дальше, как будто в ладонях гор, должна быть небольшая ложбинка. Тот, кто однажды был здесь, никогда не сможет забыть этого места. * * * [рассвет] — Что это? — после недолгого молчания спрашивает мальчишка. Они стоят на самом гребне. Небо над ними серо-розовое, откуда-то между облаков пробивается робкий луч, окрашивающий небеса цветом размытой крови. Этот отсвет лежит и на снегу, и на лезвиях воткнутых в землю мечей. Снег ровный. Здесь давным-давно никто не ходил. Сид ревниво пересчитывает рукояти взглядом. Все на месте, все семнадцать. Многие покосились, многие слегка ушли в землю. Земля тут смерзшаяся, не то бы, наверно, ушли все. Отсюда, где они стоят, не разглядеть выгравированных на лезвиях рун. Семнадцать клинков. — А на что похожее? — Похоже на кладбище, — не улыбаясь, говорит мальчик. — Чьи это двуручники? Никогда таких огромных не видел. — Это клейморы, — кивает Сид. — И что это значит? — Это значит, что в этой земле, глубоко под снегом, спят семнадцать хороших девок. * * * — Ты сама-то бывала в Пиете? — Да, — Кларисса заправляет за ухо прядь волос. — Несколько месяцев назад. Мое первое задание было в северном городе Даби. Но у меня тогда даже мыслей не было про склады… Да мне и не надо было. — Мечи видела? — Ты тоже видел?! — вскидывается она. — Правда, жутко? Такая трагедия… — Что тогда произошло? — спрашивает Сид. И наклоняется вперед, будто бы для того, чтобы внимательней слушать. Его плечо соприкасается с плечом Клариссы. Кларисса слегка розовеет. Сид доволен — вот как легко с рыжими, у них все, как на ладони. Они сидят на высоком берегу Монастырки. Позади — сады, огороды и виноградники, с которых кормится вся Рабона, впереди — кольцо внешних стен, в глубине садов — каменный центр города. Жарко, тихо. Внизу, возле самой воды, странная девочка Миата ловит лягушек. На коленях у Клариссы плетенка, а в плетенке — надерганные в садах ягоды. Оба деликатно, по очереди запускают руки в плетенку. Кларисса отправляет в рот веточку крупной темной смородины, протаскивает между белых зубов, вытягивает голый хвостик. Губы у нее розовые, нежные. Сид ерзает. Черт, что она делает с ним. У него тоже уже все, как на ладони. — Была война, — наконец произносит Кларисса, отвечая на вопрос, о котором он уже и забыл. Сид моргает. — Война?.. — Ну да. «Северная война», — Кларисса смотрит в сторону, голос ее становится печальным. — Один ужасный человек с севера собрал вокруг себя пробудившихся. — Человек?! — Ну, не человек. Тоже пробудившийся. Их король, самый-самый сильный. Они прошлись по холодным городам севера, как метла. Убили всех, кто не успел убежать, и группу воительниц, ответственных за ледяные земли, тоже перебили, и двинулись на юг. А в Пиете их ждал заслон. Двадцать четыре воительницы. — Ты тоже?.. — Нет, конечно нет, — Кларисса грустно улыбается. — Я еще тогда дома… Ну, в общем, не важно. И те и другие стояли насмерть. — Про это я знаю, — говорит Сид. Он вспоминает трясущегося сторожа: «Вот оттуда он, огромная сука, и метил свои веревки… А потом давай по нему хреначить»… — Я просто… Мы-то здесь не слышали ни о какой войне! Ни о каком короле! И что было дальше? — Пробудившиеся прорвались, — поясняет Кларисса. — Их было очень много, но до Рабоны они не дошли. Одни двинулись на восток, другие на запад, и все погибли. Там тоже есть свои чудовища… — Может, и не все, — мрачно говорит Сид. — Может, та стервоза, которая потом проникла в Рабону и всех потрепала, была из этих. — Может да, а может, нет, — вздыхает Кларисса, выбирая малину покрупнее. — Чудовищ на свете немало. Послушай, если ты хочешь узнать о Северной войне, ты всегда можешь спросить у Призраков! — вдруг спохватывается она. — Они были в той битве, они ее настоящие герои! Семеро выживших! А я что, я так. Мечи потом пересчитала, — она вздыхает. Сид усмехается, вдыхает ее теплый девчоночий запах. Косится на незагорелую кожу, виднеющуюся под наплечником. Призраки Пиеты, конечно, знают о той бойне все. Но к этим железным бабам попробуй-ка подступись, мигом останешься без подступалки. Так стоит ли размениваться, когда здесь, рядом, сидит такая хорошая теплая Кларисса? Сид зачерпывает ягод, протягивает Клариссе на своей ладони. Он неспроста привел ее сюда — сладкий солнечный вкус раздавленной на языке смородины в жаркий полдень кружит голову пуще самого дорогого вина. Кларисса осторожно касается его руки и растерянно улыбается. Маленькая вредная девочка Миата, беззвучно подкравшаяся сзади, опрокидывает Сиду за шиворот пригоршню холодных склизских лягушат. *** [серебро] — Я думал, что это все байки, — громко говорит мальчишка у него за спиной. — Бабкины байки про чудовищ и серебряных ведьм. Весной у нас подмыло берег, выпали огромные кости. Бабка кричала, что это демон, а как откопали — оказалась, огромная рыба. Тыщу лет, небось, пролежала, с тех пор, как попала в ил… — В йома ты тоже не веришь? — не оборачиваясь, спрашивает Сид. — Не верю! — отважно выпаливает мальчишка. — Где они, те йома? Сто лет ни одного не видали! — Не сто, кретин, а всего десять, — пожимает плечами Сид. — Десять лет прошло, как клеймор стали свободными, и умерло последнее Порождение. После этого и йома как-то быстро кончились. Рабону за это время дважды отстроили заново и дважды же заново сожгли. Да, а Пиету, Пиету, по-твоему, кто разнес? — Кто-кто, — гораздо тише говорит мальчик. — Люди, конечно. Эти что угодно развалят! — Это точно, — соглашается Сид. Разворачивается и идет к лошади. Проходя мимо мальчика, легко толкает его, и пацан валится в снег. Сид ставит одну ногу ему на грудь. — Сейчас я тебе расскажу развеселую сплетню, — негромко говорит он. — Куда интереснее, чем подсчитывать, сколько у кого баб. Мальчишка перестает барахтаться, слушает очень внимательно. Cнег вокруг него прямо-таки искрит и сияет серебром. — Раз в год наш епископ проводит молебен о всех здравствующих и усопших защитниках нашей земли. По тебе, если ты вступишь в гвардию и сдохнешь, тоже будут читать, — насмешливо говорит Сид. — И по мне. Ну а вот эти Пиетские девчонки — по ним, получается, и читать-то теперь некому. Он убирает ногу, протягивает мальчишке руку, чтоб не валялся на ледяной земле. Мальчик молча садится и отряхивается. — Поэтому раз в год я езжу сюда и… Читаю по памяти, без имен. — Что у вас там? — тихо говорит мальчик, глядя, как Сид отцепляет притороченный к седлу длинный и плоский сверток. — Я все время хотел спросить. Сид сдергивает шкурку и на мгновение вскидывает длинный серый клинок, ловит на лезвие голубой просвет в небесах. Тут же опускает: меч неудобный, тяжелый. Не его меч. — Меч Галатеи хранится в усыпальнице, рядом с телом. Ну а этот клеймор… Его все равно не над чем было втыкать там, в Рабоне. * * * Необходимость еще раз навестить Пиету обрушивается на него, как снег на голову. Всего ничего-то прошло. Или все же порядочно? Голос сестры Латеи похож на мягкую бархатную шкурку, в которую, обернув в два или три раза, поместили острую сталь. — … Жителей будет необходимо вывести из города. Эта тварь… Это существо, спящее в роще, меняется с каждым днем. Мы не должны допустить повторения второй Пиеты. — Прирезать ее, да и дело с концом, — подает голос парень справа. Сид оглядывает неровные ряды молчаливых солдат, замерших священников, мрачного Галка. Кларисса с Миатой мнутся за спиной Галатеи. Сид с трудом удерживается, чтобы не подмигнуть им. Кларисса сейчас слишком нервничает, чтобы его заметить. Галатея благодарит солдата кивком, сплетает пальцы в белых монашеских перчатках. — Кто-то и должен был это сказать. Видите ли, это создание сильнее всех известных мне пробудившихся. Сильнее тех, что были в Пиете. Сильнее короля Севера. Вряд ли она даст просто так перерезать себе глотку, — Галатея умолкает и добавляет немного тише: — Простите. — Ну а что же вы будете делать, когда оно все-таки проснется и нападет на Рабону? Это епископ Винсент. — Мы… — Галатея улыбается, поднимает слепое лицо. Кларисса и Миата у нее за спиной придвигаются друг к другу. — Мы, без сомнения, будем драться. — Но у вас даже доспехов нет, — говорит огорченный епископ. — И, позвольте, сестра Латея, ведь вы, все-таки… Капитан Ганес, стоящий в шаге от Сида, оборачивается и многозначительно шевелит бровями. Сид ухмыляется и разводит руками. Нет доспехов — что ж, они знают, где их достать. * * * Третий раз не похож ни на первый, ни на второй. Последней хорошей новостью, которую Сид слышит от сестры Латеи, прежде, чем выехать в занимающееся утро, является то, что с востока к Рабоне движется множество клеймор из первых десяток. Это внушает надежду. Последней плохой новостью, которой он слышал от капитана, является то, что чудовищная тварь, меняющаяся с каждым днем, тварь, что сильнее попирающих землю чудовищ, начала изменяться быстрее. Это внушает ужас. В этот раз их встречает в Пиете ночь, ясные, холодные звезды, дрожащие в черном небе, и трескучий мороз. В свете звезд ледяная корка на снегу блестит и переливается. Горы темнеют справа и слева равнодушными громадами. — Сраная земля! Вот же сраная земля! — гудят парни, барахтающиеся в снегу. В этом раз они барахтаются там целым отрядом. Наверно, невидимые сторожа Пиеты сейчас сходят с ума — здесь так давно не было слышно столько кашляющих, бранящихся, чертыхающихся голосов за раз. — Слушайте, все! — орет Сид, вскарабкавшись на осыпавшееся и заметенное снегом пиетское крыльцо. — Парни! Подотрите сосульки с усов! Скоро в Рабоне будет жарко, там вы согреетесь! К нам на помощь движется много ладных красоток! — Ладных или латных? — кашляет кто-то из старших воинов. — Ладных! Латами обеспечим их мы! — кричит Сид. Они обшаривают не только этот сарай, но и все прилегающие к нему строения. Выносят все, что нашли, не только амуницию, но и портки, и сапоги, и даже черные манишки. Черт знает, скольким девицам потребуется надеть новые нарукавники вместо утраченных вместе с оторванными руками. Это ведь только у людей не будет возможности прирастить что-то себе обратно… Дирк, приложив к груди что-то, подозрительно напоминающее железный насисьник, нервно ржет. — Это миска для кроликов, идиот, клеймор такого не носят, — толкает его в снег Сид. Уже почти покидая Пиету, он вдруг спохватывается. Оглядывается — и будто видит ее новыми глазами. Пиета, темная и тихая, стала за эти годы совсем низкой. Нет больше ни колокольни, ни тех стен, которые показывал ему чокнутый сторож. Все осыпалось, обветшало. Тяжелые снежные массы и время довершили то, что начали чудовища. Возможно, что спустя совсем немного времени так будет выглядеть и Рабона. Конечно, у нее не будет такого теплого снежного одеяла. Сид смотрит на черные длинные трубы печей, возвышающиеся над руинами, и видит сухие переулки Рабоны, ветер, гонящий вперед пыль, и запекшуюся на брусчатке кровь. — Спокойной ночи, старушка, — говорит он. Пиета молчит. Молчат великие северные земли позади нее. * * * Когда отряд возвращается, первая, кого Сид встречает, это Кларисса. — Сид, — говорит она, а губы у нее прыгают. — Вы все-таки вернулись. Галатея говорит, к городу со всех сторон подтягиваются разные пробудившиеся. Я… так хотела и не хотела, чтоб вы вернулись. Сид почти не слушает ее, выходит на площадь, жадно осматривается. Во многих домах закрыты ставни. Эвакуация жителей почти закончена. Площадь завалена клочками соломы, каким-то второпях брошенным тряпьем, бегает потерянная курица. К воротам тянутся последние телеги. Хорошо бы им выехать поскорее, чтоб успеть убраться подальше до темноты. Очень тепло, а вот к ночи похолодает. Так всегда бывает в ласковые дни бабьего лета. — Ты понял, да? — тоненько говорит у него за спиной Кларисса. — Здесь камня на камне не останется. Он быстро оборачивается, берет ее за оба запястья. — Даже если Рабона станет новой Пиетой, я ни о чем не буду жалеть. А ты? Кларисса мотает головой, пятится так, чтобы высокое резное крыльцо заслонило их от взглядов тех, кто собрался на площади. И закрывает глаза. У нее правда очень нежные, очень соленые губы. — Пойдем, — Сид дышит в эти губы, прижимается, гладит узкую твердую спину. — Раз Миата с Галатеей. Пойдем. Ну пожалуйста. Она напрягается и почти сразу же обмякает. Серебряные глаза широко открыты, и зрачок словно пульсирует, сужаясь и расширяясь. — Пойдем, — почти обреченно говорит она наконец, и улыбается. Отступает под портик, ведущий на другую улицу. Сид теснит ее, не размыкая объятий, в сторону одного из опустевших домов, и ему кажется, что он в жизни не видел ничего красивее, чем заплаканное лицо Клариссы, на которое то падает солнце, то ложится тень, по мере того, как они двигаются между рабонских колонн. *** [ветер] Они стоят на коленях в снегу, мужчина и мальчик. Сид воткнул меч строго вертикально, и теперь гарда и рукоять выделяются на фоне неба, как крест. «Я подумал, что ты, черт возьми, заслужила быть рядом с теми, кем так восхищалась. Потому что кто, если не ты?» — Командир, — мальчишка начинает изнемогать. Сид не оборачивается. — Командир, принести вам попону? — спрашивает мальчик. — Холодно же. А мы скоро начнем?.. А вы что, вы что же, будете читать про себя?.. «Вот настырный гаденыш, — Сид, разглядывающий небо, готовое просыпаться очередным снегопадом, вдруг замечает там резвящихся птиц. — Надо же, и здесь что-то обитает. Интересно, как выглядит в Альфонсо весна?» Он не собирался молиться вообще, но мальчишка, маленький упрямый засранец, упорно ждет, когда Сид начнет перечислять имена. Сид довольно давно не очень вежливо предложил ему свалить куда-нибудь ближе к лесу, но сопляк упорно морозит колени в снегу, и внезапно Сид обнаруживает себя, твердящим полузабытую молитву. — …И да буду же я тверд, как они, и не убоюсь ни стрелы, ни зверя, ни ночного страха, ни полуденного беса, ни чудовищ, ходящих опричь, — заканчивает он и выпрямляет замерзшие ноги. Следом за ним немедленно вскакивает мальчик и шипит от боли в занемевших ногах. Сид поддерживает его, чтобы не клюнул носом. — Поздравляю, ты уже почти настоящий воин священной Рабоны, — криво улыбается Сид. Мальчишка серьезно кивает, выпрямляет спину и даже становится чуточку выше. Стоит подняться на гряду, и ветер, почти не ощутимый в ложбинке, начинает трепать путников с удвоенной силой. Мальчик ведет впереди своего осла. Сид следует за ним, по протоптанной ими тропинке, но перед тем, как начать спуск к Пиете, оборачивается и смотрит назад. «Спите дальше, — мысленно говорит он северным землям. — И ты тоже спи».