Заведи кота

В комнате было тихо, может быть, даже чересчур. Краем сознания Мамору помнил о том, как шелестел за окнами дождь полчаса назад, когда он сделал перерыв в работе и сходил на кухню за порцией кофе; теперь он то и дело отвлекался, машинально вслушиваясь в шум снаружи, пытаясь уловить шорох текущей по полу воды – не помнил, закрыл ли окно. Тикали часы, что-то невидимое еле слышно скреблось с улицы – ветки гнулись под напором ветра и царапали стекло. И все-таки в комнате было очень тихо. Тишина разрасталась, заполняла гостиную до краев, мешала сосредоточиться, создавая неуютное ощущение вынужденного одиночества, как если б ты один не спал во всем доме, страдая от бессонницы. В каком-то смысле так оно и было: время перевалило за час ночи. Мамору хотелось, чтобы позвонила Усаги – с очередным неуместным вопросом, хотелось сидеть, прижав нагретую трубку к уху, и выслушивать наивное щебетание, пытаться успокоить, терпеливо подбирая слова. Он отвлекся от написания расчетного листа (опять), машинально глянул на телефон (снова): черный пластик глянцево поблескивал в искусственном свете, на передней панели не горела ни одна лампочка. Мамору отвернулся обратно, бездумно погонял курсор по экрану. Всего час назад в телефонном разговоре он сам строго-настрого запретил Усаги звонить, пока он не закончит расчеты по проекту для университета, и с тех самых пор сидел за ноутбуком, вымучивая из себя строчку за строчкой, пытаясь заполнить сухой канцелярской банальщиной хотя бы минимальное количество листов. Работа не клеилась. Может, он все-таки забыл закрыть окно? Мамору поднялся с дивана, запрокинул голову, разминая затекшую шею, повел плечами. С надеждой посмотрел в сторону кухни. Вопреки его ожиданиям, шума бегущей воды оттуда не доносилось. Длинная тень колыхнулась за жалюзи, что-то невидимое снова поскребло по стеклу. Мамору вздохнул, подхватил полупустую кружку с кофе и побрел к окну. Укладываться спать не хотелось совершенно. За прошедшие несколько лет он достаточно належался в постели без сна, чтобы продолжать тратить время на бессмысленное созерцание потолка. Он украдкой глянул в сторону телефона, глотнул чуть теплого кофе, взялся одной рукой за шнур жалюзи, подтягивая рейки вверх. Что-то вертелось на краю сознания назойливой мухой, какая-то неправильность, несуразность – квартира же слишком высоко, чтобы до окон доставали ветки дере... Окно было темным, в густой черноте дрожали уличные огоньки. По стеклу бежали извилистые дорожки воды, серебрились там, где на окно падал свет из комнаты. На наружном подоконнике сидел, замерев, белый кот: одна лапа у него была поднята, как у статуэтки манеки-неко. Запотевшее стекло размывало его очертания призрачным пухом. Мамору застыл на месте. Вспышка молнии подсветила силуэт кота синеватым электрическим ореолом, глаза сверкнули синими огнями. Мамору поперхнулся кофе и выпустил шнур жалюзи из рук. Застрекотали рейки, пластик хлопнул о раму. Спустя несколько мгновений тишины из-за окна снова донесся скребущийся звук, тише и жалобней, чем прежде. Мамору отставил кружку, отряхнул руки, прогоняя оцепенение, и повернул ручку, впуская в комнату шум и запах дождя: в лицо освежающе дохнуло озоном и сыростью. На улице лило. Сверху с крыши стекала вода, с козырька бежали струйки, отчего над подоконником образовывался занавес из стеклянных бусин. На подоконнике сидел кот, струйка воды разбивалась брызгами прямо у него на макушке. Мамору распахнул окно шире и позвал: – Заходи. Артемис опустил лапу, повесил голову и шагнул внутрь, в комнату. Мамору плотно закрыл за ним окно. С подоконника немедленно закапало на пол. – Прости, – тусклым голосом проговорил кот. Он подтянул хвост и обернул им лапы. На пару мгновений капать перестало. – Что случилось? – коротко спросил Мамору. Кот промолчал, будто не слышал вопроса. Он смотрел, завороженный, на растекающуюся по полу лужу, глаза у него были огромные и совершенно прозрачные, похожие на бусины чешского стекла. Наконец, когда Мамору уже решился будить Усаги (или, в худшем случае, родителей Усаги), чтобы выяснить, не произошло ли без его ведома чего-либо чрезвычайного, кот пошевелился – медленно поднял голову. – Мамору-сан, – проговорил он, – можно, я переночую сегодня у тебя? Тон, которым это было произнесено, заставлял заподозрить, что с котом случилось огромное несчастье, и только хорошее воспитание и глубокая порядочность заставляют его сдержаться и не взвалить немедленно это несчастье на плечи собеседника. Лужа подкралась к краю ковра и теперь забиралась на ворс, пытаясь перевалиться через каемку длинным серебрящимся языком. Мамору опустил глаза и тоже посмотрел на лужу. Ворс прогнулся под тяжестью воды, серебро померкло, край ковра стремительно принялся темнеть. – Нам с Миной, – тем же тоном сказал Артемис, – надо отдохнуть друг от друга. Мамору вырвался из оцепенения, неопределенно взмахнул рукой и побежал в ванную за полотенцем. Из махрового клубка выглядывала наружу только большеглазая морда, похожая на голову маленького инопланетянина, мохнатого, с непропорционально широкими ушами. С обвисших усов все еще капало. – Прости, – безэмоционально сказал Артемис. – Да ладно, – Мамору посмотрел на него краем глаза, не решаясь придвинуться ближе или взять спеленатого кота на колени. Артемис истекал дождем и ядом самоуничижения. – Какой позор, – уныло сказал он, глядя куда-то в подпространство, – оставить лужу на ковре сразу после прихода в гости. Как... как... Мамору покачал головой и отправился в ванную. – Как собака! – донеслось до него из-за спины. Мамору снова покачал головой и усмехнулся про себя. Он уже успел включить свет в коридоре и ванной, и теперь ощущение пустого дома пропало; у него появилось дело, отвлекающее его от бессмысленного набивания страниц. Он провернул оба крана, подставил ладонь под струю воды, проверяя температуру, снял с крючка полотенце. Собака. Когда-то давно, еще в детстве, Мамору мечтал о собаке – и никогда у него ее не было. Он был еще слишком мал, чтобы заботиться о щенке, а родители – слишком заняты, чтобы уделять время и ему, но если бы Мамору было дано выбирать, он выбрал бы водолаза. Крупного и сильного зверя, с лоснящейся кудрявой шерстью, умными ясными глазами, вольнолюбивого и имеющего на все свою точку зрения – из тех псов, которые, получив команду, раздумывают, стоит ли ее выполнять. Мамору не был бы его хозяином, он был бы его другом: они бы спали, играли, учились вместе, пес оберегал и защищал бы его, когда родителей не было дома, и он смягчил бы горечь его одиночества, когда они ушли насовсем. Вода плескала о бортики ванны, от пенящейся струи разлетались мелкие брызги. Мамору прибавил холодной воды. За журчанием он не услышал, как приоткрылась дверь ванной, и опомнился только когда услышал голос за спиной. Голос сказал: – Ух ты. Мамору обернулся. Кот сидел на пороге и смотрел, задрав голову, на ванну. Поймав взгляд Мамору, он смутился, мазнул кончиком хвоста по плитке и счел нужным пояснить: – Я думал, у тебя тут сплошь мрамор, позолота и все пахнет розами. – Нет, – ответил Мамору после некоторой паузы. Кончик хвоста задергался быстрее. – О, – понимающе пробормотал кот. – Ну конечно. Тащить мраморную ванну на верхние этажи... Мамору закрыл кран. Кот поднял голову и посмотрел на него снизу вверх, не прекращая бормотать что-то о непрактичности позолоты в домашнем обиходе. Глаза у него были огромные и синие, мокрая шерсть облепила тонкие лапы, взъерошилась на спине. По сравнению с обычным своим видом он казался похудевшим вдвое. Мамору протянул руку и наугад взял с полки баночку. Шумела вода за спиной, голос кота все не умолкал, Артемис будто оправдывался: ты не подумай, говорил он фальшиво бодрым тоном, это все сплошь мышцы, я в состоянии открыть дверцу холодильника без посторонней помощи... Он вдруг замолчал, и Мамору обернулся, чтобы спросить, что случилось. Сидящий на бортике ванны Артемис смотрел на его руки, глаза у него снова были прозрачные, стеклянные. Мамору тоже опустил взгляд. – "Малинка", – безжизненным тоном проговорил кот. Мамору спохватился, поставил баночку шампуня обратно. – Это Усаги. Подожди, я возьму свой. – Ничего страшного, – проговорил кот с тем же похоронным выражением на морде. – Мина обычно... это что, "Олд Спайс"?! Я больше не буду пахнуть девчачьим шампунем?! Мамору наклонился к краю ванны, проверил температуру воды. От сидящего на бортике кота несло бензином, чем-то кислым вроде ацетона, апельсиновыми шкурками, словно, сбежав из дома, он долго жил на помойке в упаковочном ящике из-под фруктов. – Уже не пахнет, да, – быстро сказал кот, пряча глаза. – Дождем вымыло. Мамору выпрямился. – Мочалка, – начал он, – полотенце... Артемис тоже потрогал лапой воду. – Тепленькая, – с удовольствием заметил он. Мамору чуть не брякнул "можешь раздеваться". Разумный и говорящий кот. Но кот. Но разумный и говорящий. – Потрешь мне спинку? – спросил Артемис. Мамору побарабанил пальцами по краю ванны. – Да ладно, – миролюбиво заметил кот, поднимаясь на лапы и взмахивая хвостом, – чего ты там не видел. Разомлевший после ванны Артемис дрых на диване, развернувшись в лохматый воротник, белая шерсть сливалась с махровым полотенцем, кот казался огромным и плоским, как камбала; иногда он вяло моргал. Мамору успел допить остывший кофе и теперь бездумно взбалтывал в чашке остатки. На экране мигал курсор. Телефон оставался темным и молчащим. Мамору размышлял, как удачнее завершить фразу в заключении – он дописывал ее уже полчаса, и все стирал и набирал заново. Часть его сознания была занята выбором между словами "окончательный" и "заключительный"; другая часть пыталась придумать, как отвлечь внимание кота, чтобы незаметно прокрасться к телефону и проверить, не отключены ли провода. Мамору вздохнул. На самом деле ты не звонка ждешь, строго сказал он сам себе. Признайся уже, на самом деле ты просто ищешь повода отлынивать от написания работы: ведь если бы позвонила Усаги, ты мог бы спихнуть ответственность за свое безделье на постороннего, и ровно так же тебя устроил бы религиозный проповедник или рекламное предложение купить набор посуды. Только кто же будет звонить тебе в два часа ночи. А лучше всего, если бы вдруг напали йомы, заявил еще один внутренний голос, и остальные немедленно с ним согласились. – Мамору-сан, – позвали из-за спины. "Окончательный", решительно набрал Мамору, вбивая кнопки в основание клавиатуры. – Усако, – пробормотал он, – я за... Он осекся и обернулся. Артемис смотрел на него исподлобья, положив голову на лапы. Взгляд у него был задумчивый, непонятный. – Мамору-сан. Ты что... работаешь? – Да, – солгал тот. Артемис дернул ушами – сначала левым, потом правым. Потом поморгал, медленно смыкая синие глаза в темные щелки: морда его казалась от этого широкой и плоской, как голова змеи, рот расплывался в блаженной улыбке. – Ааа, – протянул он. – Хорошооо. Мамору отвернулся, чувствуя давящий в затылок пристальный взгляд кота, стер "окончательный" и принялся деревянными пальцами набирать "заключительный". – Может быть, тебе нужна помощь? – робко спросили из-за спины. – Ты умеешь работать с компьютером? Кот убрал лапу из-под подбородка, вытянул ее перед собой, растопырил когти в пять рыболовных крючков. Потом похвастался, с явным усилием сдерживая пробивающуюся в голосе гордость: – Я еще и мышкой в пейнте рисовать умею. Мамору прикусил кончик языка и подержал так несколько секунд. Он собирался сказать «повезло же Минако-чан», даже открыл было рот, когда позади послышалось глухое урчание, словно шум воды в засорившейся трубе, и голос кота потерянно пролепетал: – Ой. Мамору снова обернулся. Артемис сидел, выпутавшись из полотенца, смотрел куда-то вниз на свои лапы с таким видом, словно тело предало его и действовало помимо воли хозяина. Звук повторился. Кот стыдливо опустил голову и зарылся носом в собственный хвост. Мамору встал, подцепил пустую кружку за ручку и побрел на кухню. В зашторенное окно глухо стучал дождь. Сейчас, посреди ночи, кухня выглядела неестественно чистой и пустой: белая плита казалась пластиковой, новенькой, остывшей, словно ее ни разу не зажигали, на холодильник было холодно смотреть. На его высокой двери был прилеплен смешной магнит-клубничка, из-под которого торчал ярко-салатовый листок с надписью каной "не забудь поесть" и тремя восклицательными знаками. Ниже автор записки оставил заковыристую завитушку – бесформенного то ли зайчика, то ли руку с двумя выставленными птичкой пальцами. Фломастер, которым он пользовался, был фиолетовым. От яркости красок резало глаза. Мамору сморгнул и открыл дверцу. На него пахнуло влажным холодом. В холодильнике повесилась мышь. Мамору закрыл дверцу и прикусил губу. К сожалению, волшебного кота невозможно было накормить метафорическими мышами. Он так и стоял, держась за ручку дверцы, думая о мышах, слушая шорох и топоток лап в своей голове, и только спустя несколько секунд сообразил, что звуки реальны. В соседней комнате кто-то шелестел бумагой. Мамору неслышно вернулся в коридор и заглянул в дверной проем гостиной. Белый кот сидел на журнальном столике и рылся среди фантиков в вазочке с конфетами, закопавшись в пестрые бумажки по уши. Мамору покачал головой, собрался и вышел в подъезд, прихватив с собой зонтик. Мокро блестел асфальт, вдоль дороги тянулась редкая цепочка огоньков фонарей, их оранжевый свет расплывался в лужах кляксами, как акварельные краски по влажному листу. Мамору шагал в сырой тени домов, раскрыв над собой зонтик, слушал, как дробно шлепают по натянутой ткани капли воды, то и дело подавлял зевки. На улице к нему вернулось ощущение одиночества и собственной неуместности, Мамору невольно старался ступать тихо, словно звук его шагов мог разбудить спящих в своих домах жителей квартала. Он снова вспомнил свою мечту о собаке: да, сейчас он был бы рад компании. Собака-друг, собака-спутник, не шумный водолаз, а, пожалуй, лабрадор: статный, красивый, с золотистой шерстью, вьющейся мягкими кудрями, тот, кто слушается поводка, но и сам знает путь, и ведет хозяина, верный и надежный… Витрины комбини сияли искусственным светом – кто-то словно вырезал в чернильной темноте пару белых прямоугольников. Асфальт под окнами блестел, как лакированный, о стекло фонаря над входом изредка ударялись мелкие мошки, оранжевое пятно у порога чуть подрагивало. Мамору взялся за ручку двери, потянул на себя. Потом вдруг вспомнил, как за квартал до магазина яркое пятно в конце темного коридора домов почудилось ему открытой дверью холодильника – и ему стало смешно. В комбини было тихо, между стеллажами – пусто, у продавца на кассе был вид человека, разбуженного по срочному вызову в четыре часа утра. Мамору прошел в бакалейные ряды, с трудом подавляя улыбку: уж слишком это было похоже на поход на кухню посреди ночи. Он нашел полку с кошачьими консервами, положил в корзину наугад выбранную банку – и застыл. Кот. Но разумный. Мамору повернул баночку обратной стороной, посмотрел на состав. Потом поставил ее обратно на полку, побарабанил пальцами по крышке. Но кот. Можно было бы взять наобум сырой рыбы или мяса. Правда, кажется, котам чего-то из этого нельзя. Мамору с надеждой посмотрел в сторону холодильных витрин. Но разумный. Может и обидеться. А как они переносят готовые блюда человеческой кухни? Допустимо ли взять Артемису то, что можно не готовить и съесть прямо из банки? Он бы понял. Мамору наморщил лоб, пытаясь совладать с собственной растерянностью: в голову почему-то лезла только лапша быстрого приготовления. Он так и стоял, вертел в руках банку кошачьего корма, смотрел без единой мысли в голове на этикетку, когда легкий шум за его спиной из неразборчивого бормотания радио перерос в тихий, но внятный разговор. – ...соседняя. – Читай этикетку внимательно, растяпа. Там написано – extra virgin. То, что нам и нужно для принцессы. – А давайте и эту возьмем, – предложил еще один голос, чуть хрипловатый. – В качестве сувенира с Земли. Покажем дома, пусть посмеются. Мамору чуть сильнее сжал баночку кошачьих консервов и медленно обернулся. За его спиной, перед витриной напротив стояла троица подозрительных личностей в черных дождевиках, шляпах и солнцезащитных очках. Самый высокий из них держал корзинку. В другой руке у него была бутылка оливкового масла. Они долго молчали и просто таращились друг на друга, словно застав на месте преступления, неестественно яркий свет резал глаза: кто-то словно решил добавить софитов в этой сцене. Можно было расслышать, как гудит за стендами ближайший холодильник; где-то вдалеке неторопливо раскручивало свою шарманку радио. Тишина была звонкой и напряженной, как если б кто-то готовился ударить плектром по предельно натянутой струне. Потом высокий протянул, словно бы пропел, неспешно и меланхолично: – "Есть два убежища от жизненных невзгод: это музыка и кошки". Мамору опустил банку консервов в свою пустую корзинку и машинально перевел взгляд на чужую, заполненную почти доверху: среди вороха продуктов можно было различить пластиковые тапочки с оранжевыми цветочками, пачку зеленого чая с османтусом и маленький пакетик кураги. – Добрый вечер, – сказал Мамору. – Пребывание на Земле благотворно на тебя влияет, – проворчал маленький, тот, что с хрипловатым голосом. – Раньше ты предпочитал цитировать мизантропов. – Блейк не мизантроп, – холодно возразил высокий. – Ну-ну, признавайся. Ты стал добрее к человечеству? Ценность жизни любого существа повысилась в твоих глазах? – Да кто бы говорил! – Добрый вечер, – пробормотал последний, отбирая у высокого корзинку и пряча ее за спину. Ему явно было неловко. Мамору кивнул, чуть улыбнулся ему – и с удивлением увидел ответную легкую улыбку на чужом лице, как отражение собственной; глаза, глядящие поверх стекол темных очков, были ясные, синие, словно умытые дождем. Потом человек в черном опустил голову, отвернулся и по очереди похлопал свободной рукой своих спутников по спине, подталкивая их к витринам с бытовой химией. – ...брать с двумя или тремя каплями? – С чего ты решил, что я разбираюсь в этом лучше? – Девочки, успокойтесь. – ...и в поэзии ты ничего не смыслишь! – донеслось до Мамору с той стороны ряда раздраженное, постепенно повышающееся, словно звук закипающего чайника, и затихло, снова слилось с гулом радио. Мамору достал из корзинки банку консервов, поставил ее обратно на полку. Потом отвернулся и пошел к дальней витрине за пакетом молока. Когда он вышел из магазина, трое в черном все еще стояли под полосатым навесом, задержавшись у стоянки с велосипедами, – возились с зонтами. Мелко накрапывал дождь, с навеса срывались отдельные тяжелые капли. Мамору тоже потянулся к стойке с зонтами, отыскал свой, черный, фирменный, открыл его: глухо хлопнула ткань. Высокий и маленький спорили о чем-то своем, странном, по отдельным доносящимся фразам казалось, что они обсуждают, может ли быть оправдано с точки зрения мировой гармонии убийство мухи цеце. Третий раскрывал зонт, дешевый, самый обычный, из тех, что покупаешь в магазинчике "Все по сто йен", задержавшись в гостях и попав под дождь. Заметив Мамору, он вздернул подбородок, запрокинул голову и посмотрел сквозь прозрачный винил куда-то вверх; потом коротко кивнул на прощание, отвернулся – и пропал в прохладной темноте, шагнув вслед за спутниками за границу освещенного асфальта. Мамору отвел свой зонт в сторону, тоже запрокинул голову. В темноте сияли звезды, тихие и яркие. В лицо с неба летели редкие капли. Дождь заканчивался. Мамору сложил зонт и дальше пошел так. Купленное молоко ему не пригодилось. Кот ждал сразу за дверью: Мамору заметил белый силуэт в полумраке прихожей еще до того, как щелкнул выключателем. Артемис сидел, поджав под себя лапы, неподвижный, похожий на фаянсовую сувенирную статуэтку, и разглядывал оставленные на пороге черные тапочки с белыми полумасками на носках. Увидев Мамору, он привстал и придвинул их к нему лапой. – С возвращением, – благожелательно проговорил он. – Я дома, – отозвался Мамору, несколько опешивший. Потом наклонился, разуваясь. – Я тебе молока купил. – Спасибо, – сказал кот. – Но я совсем не голоден, честное слово. И потом, я фрукты не люблю. Что-то в его тоне заставило Мамору насторожиться. Налитое в блюдце молоко кот долго нюхал и недоверчиво трогал лапой. – А оно настоящее? – спросил он смущенно. – Оно такое... белое и странно пахнет. Мамору прошел дальше в кухню, открыл навесной шкафчик, зашелестел пакетами. Голос кота, доносящийся сквозь шуршание, рассуждал о том, что настоящее молоко должно быть сладким, что его легко опознать по клубничке на коробке, что кальций полезен для шерсти, а сладкое вредно для зубов, и в конце концов пришел к выводу, что молоко – это для котят. Мамору вытащил из вороха оберток искомый пакет, закрыл дверцу шкафчика. – Есть еще упаковка острой китайской лапши, – с сомнением сообщил он. – Лапша! – обрадовался кот. Стрелка будильника, подергиваясь, как усик насекомого, отмерила три часа ночи, поспешила, пощелкивая, вперед. Благоухающий "Олд Спайсом" и китайскими пряностями Артемис лежал, свернувшись в клубок, на диване, смотрел влюбленными глазами снизу вверх. Мамору чувствовал себя неуютно: всякий раз столкновение с подобными взглядами сулило ему неприятности, кроме тех случаев, когда это была Усако, конечно, хотя, пожалуй, Усако тоже не была совсем уж исключением... Нет, подумал он, это все-таки неправильно, когда чужой кот смотрит на тебя такими глазами; другое дело, если бы это была собака, рыжий кудрявый кокер-спаниель, пылкий, шумный и бестолковый, но горячо преданный и на все готовый ради блага хозяина... После шелестящего дождя и влажной прохлады улицы свет и тепло гостиной нагоняли сон. Артемис грел теплым боком колено, как меховая грелка, глаза слипались сами. Мамору сдался, приподнялся, протянул руку и закрыл крышку ноутбука. – Мамору, – пробормотал сонно кот, – ты бы не хотел... Он зевнул, и конец фразы смялся, словно зажевало пленку в старом магнитофоне, распахнул розовую пасть, раззевался вволю, демонстрируя острые зубы. Потом вздохнул. Мамору решил было, что на этом разговор и закончится, но кот поморгал, повел ушами и спросил, теперь уже внятней и четче: – Ты никогда не мечтал стать девочкой-волшебницей? – Что? – тупо спросил Мамору, пытаясь проморгаться: под веки кто-то словно бросил горсть песка. – Ну, – пробормотал кот, делая неопределенный жест лапой, – стать сенши там чего-нибудь... Я всегда думал, почему у тебя нет своего ангела-хранителя вроде нас с Луной. То есть, Луна – она, конечно, ангел... – У остальных девочек тоже нет, – заметил Мамору сонно. Кот вздохнул и переложил голову на лапы. – Нет, – согласился он, явно ударяясь в ностальгию. – Это сейчас нет, а вот раньше... Во времена Серебряного Тысячелетия у каждой принцессы был свой хранитель. Или даже не один, вот как у Марс были Фобос и Деймос... Да ведь Меркурий и сейчас со своим все время возится, у нее этот, как его там, в компьютере... – Искусственный интеллект? – поразился Мамору. – Да нет, – возразил вяло кот, – тамагочи... У Юпитер только никого, но это и неудивительно. Это, знаешь ли, темная история, у нее еще с тех пор прозвище осталось... Мамору прикрыл глаза и улыбнулся про себя: он никогда раньше особенно не задумывался над тем, почему только у Усаги и Минако есть свои личные хранители, просто не каждой из девочек в пестрой команде сенши требовалась своя собственная кошка-нянька. Однако слова Артемиса представляли картину в несколько другом свете. Героини историй о спасении мира редко бывают особенно благоразумны, честолюбивы или рациональны, и одно объяснение работает для всех этих случаев: в конце концов, девочки, которые идут следом за говорящей волшебной кошкой спасать мир от нашествия сил зла, обладают, как правило, несколько специфичным мышлением. Голос кота убаюкивающе бормотал что-то о мечтах маленьких девочек, розовых платьях, принцессах и пони, и вдруг без явной связи принялся осуждать инопланетных захватчиков, предающих детское доверие; потом так же без перехода начал нести какую-то чушь про военные марши и медные трубы. Тогда Мамору попросту перестал вслушиваться в отдельные слова и снова попытался представить себе собаку, выжав из памяти еще хоть немножко жалости к одинокому, всеми покинутому несчастному самому себе. Но ослабевшее воображение отказывалось работать, и хватало его только на то, чтобы нарисовать мохнатую белую голову с холодными ясными глазами, мощные предплечья и почему-то только одну лапу, а все остальное растворялось, плыло в кисельном тумане. Мамору чувствовал, как проваливается в увлекающую мягкую темноту. Какая же все-таки глупость, подумал он, обессилено закрывая глаза, эта расчетная работа, эти бесчисленные бессмысленные рефераты, попытки выбиться из собственной шкуры, только чтобы быть замеченным, чтобы выделиться среди прочих, зачем, для чего?.. Зачем тратить время на выбор между окончательным и заключительным, смотреть в экран до красных глаз, не спать ночами, когда это так просто – протянуть руку, набрать номер Усаги, погладить кота... погладь кота. Погладь кота, тебе говорят. Мамору заморгал, поерзал на сиденье дивана, распрямляя спину. Артемис немедленно закрыл глаза и притворился спящим. Белесый туман стелился до самого горизонта, сгущаясь кольцами вокруг выступающих из воды камней; местами сквозь рваные края проглядывала поверхность озера, гладкая, темная, похожая на затененное зеркало – а края зеркала сливались с небом, и, куда ни посмотри, все было сумрачно-голубым, мерцающим разноцветными искрами, будто заглядываешь внутрь огромного кристалла горного хрусталя. Где-то вдалеке нежно звенело, словно крохотные колокольчики или тонкое стекло. В центре озера виднелся силуэт лошади, неясный, расплывчатый, словно сгустился плывущий над водой туман. То и дело он чуть менял очертания: лошадь покачивала головой, переступала с ноги на ногу, кончики огромных белых крыльев тонули в растворяющихся в озере облаках. Иногда лошадь что-то бормотала. – ...лес... – меланхолично тянула она, – наш кристальный лес... рыдает... – Что? – переспрашивал Мамору, пытаясь дозваться до нее, а туман все глушил звуки его голоса, слова будто падали в вату. – Что рыдает? Лошадь вздыхала, бока ее вздымались и опускались, отчего конский силуэт расплывался еще больше. Из воды вырвался наружу сгусток тумана, обрел очертания белого кота, понесся навстречу лошади к центру озера, запрыгнул ей на спину. – Поспеши, – тяжело вздохнула лошадь, развернула крылья и наполовину осела в туман. Белый кот развернулся на ее спине, нетерпеливо перебирая лапами. – Нет времени объяснять, – крикнул он, – садись на пегаса!.. – Что? – заорал в ответ Мамору, не слыша собственного голоса, и проснулся. Он задремал, сидя на диване. Артемис спал рядом, развалившись поверх белого полотенца, разметав лапы на манер морской звезды, широкий и плоский, как если б сверху его припечатали диванной подушкой. Слабый неясный запах, витающий в воздухе, навевал мысли об аптеке, и Мамору смутно, по обрывкам, начал вспоминать затянувшийся разговор перед сном. Общие темы для бесед с котом вдруг нашлись на удивление быстро. Они долго жаловались друг другу на свое окружение, глубоко убежденное в том, что матриархат есть единственно верная форма устройства общества. Говорили о проблемах в налаживании отношений с противоположным полом – казалось бы, в чем она, эта проблема, когда тебя окружают сплошь лучшие представительницы этого сильного пола, притворяющегося зачем-то слабым (но втайне всегда мечтающего взвалить мировые проблемы на свои хрупкие плечи и оставить тебя позади, поглядев на прощание с умилением и погладив по голове). И как же тут можно построить без спешки нормальные отношения, когда ты только целуешь ее, а тебе на голову уже сразу падает ваша будущая дочь (повезло тебе, признался подавленно Артемис, ты хотя бы успел поцеловать). А потом Мамору, проникшийся глубокой симпатией к коту, долго пытался напоить Артемиса теплым молоком для профилактики простудных заболеваний – а кот все отнекивался, отворачивал морду и бурчал, что не признает лучшего лекарства от всех болезней, чем капли валерианы, ну и что, что они для сердца – у него как раз сердечные проблемы… И все-таки, несмотря на кажущуюся откровенность их разговора, Мамору не удалось выяснить у Артемиса причину его поспешного побега из дома. Когда он спросил об этом напрямик, кот уклонился от ответа: завел волынку о видовых разногласиях, сложностях коммуникации, долго бубнил что-то о том, что раньше достаточным поводом для развода могла быть неприличная поза во время сна. – Какие глупости, – пробормотал Мамору, – с этим вполне можно смириться. – Конечно, – согласился кот. – Но не тогда же, когда при этом под одеялом тебя пинают ногами. Мамору воздержался от комментариев. Молчащий телефон был похож на сплошной кусок черного пластика. За стеклом окна с поднятыми жалюзи открывался провал в черное небо с пульсирующими точками звезд. Мамору долго смотрел на них, пока ему не начало казаться, что яркие точки расширяются и сужаются в такт стуку его собственного пульса и глухой шум крови в висках не начал вытеснять накопившуюся в комнате тишину. Потом он понял, что это не единственный звук: что-то тихо, почти неслышно скреблось из-за входной двери. Мамору встал, стараясь двигаться беззвучно, чтобы не разбудить кота, прошел к двери, медленно передвигая ноги по ковру, боясь услышать хруст в затекших суставах. Снаружи снова поскреблось, тихо и будто бы виновато, как если б тот, кто стоял за дверью, старался одновременно и дозваться хозяина квартиры, и произвести при том как можно меньше шума, а еще лучше – остаться и вовсе не услышанным. Мамору посмотрел в глазок, но там было черным-черно: должно быть, перегорела лампа в коридоре. Он повернул торчащий из замка ключ, одновременно пытаясь представить, что ждет его снаружи. Кружащие под потолком Фобос и Деймос, присланные для возвращения Артемиса к брошенной им воспитаннице? Диана, отправленная делегацией подруг Усаги с целью оказания морального давления на будущего отца? Сидящая на коврике у двери Луна, уставшая от воспитания чужих детей и решившая повоспитывать чужих взрослых? Но его подозрения не оправдались. За дверью в темноте стояла Усаги, подняв сжатую в кулачок ладонь так, словно собиралась стучать – но вместо этого почему-то скребла по двери одним пальцем другой руки, выводя непонятные фигурки. Когда свет из прихожей упал ей на лицо, она зажмурилась, запрокинула голову и сказала: – Ты говорил, что после двенадцати тебе звонить нельзя, и я решила постучать. Что-то зашуршало, зашелестело тканью, глухо закапало, как будто с зонтов. Мамору моргнул; глаза быстро привыкали к неосвещенному коридору, и он уже мог различать отдельные силуэты. Ближайший к Усаги колыхнулся, как если б с места сдвинулся пласт темноты, и произнес хорошо знакомым голосом: – Твоя логика, как всегда, безупречна. – Рей-чан – злюка, – легко отозвалась Усаги, продолжая улыбаться и щуриться. – Доброй ночи, Мамору-сан, – вежливо сказали из темноты. – Прости, что беспокоим так поздно, но дело серьезное. У Минако-чан пропал кот. В темноте за спиной Усаги всхлипнуло и блеснуло золотом. – Мы беспокоимся, не случилось ли с Артемисом чего-либо. Ведь он такой тихий, воспитанный, домашний... Золото пошло рябью и словно бы чихнуло. – ...вдруг его кто-то обидел... – ...нельзя оставить это так... – ...наши кошки столько сделали для нас, мы обязаны... – ...конечно! – оживилась Усаги, встряхнула мокрой головой, активно разминая пальцы. – Недопустимо! И я накажу их обидчиков во имя... Темнота вдруг шевельнулась на уровне поверх голов остальных девушек, хрустнула костяшками пальцев и сказала низким, угрожающе вибрирующим голосом: – ...шкуру спущу на барабан. Мамору невольно вздрогнул и отступил на шаг назад. Усаги все еще отрешенно бормотала что-то про мягкую шерстку и утешение, посланное небом, как обычно, увлекшись подброшенной идеей и абстрагировавшись от реальности (Мамору сомневался, что, имея в качестве домашнего питомца Луну, она могла оставаться достаточно наивной, чтобы действительно питать к семейству кошачьих сентиментальные чувства). Ами сбилась с мысли и нервно хихикнула, и остальные девушки тоже подхватили волну, засмеявшись; потом темнота снова всколыхнулась и вынесла наружу, в пятно света, падающего из дверного проема, Минако, вытирающую мокрый нос рукавом. В другой руке у нее был сложенный зонтик. Минако выглядела промокшей до нитки, словно, выйдя под дождь, вдруг обнаружила в своем зонтике дыру диаметром в полметра, или долго стояла под водосточной трубой. Покрасневшие веки и припухшие дрожащие губы заставляли заподозрить, что она сделала это намеренно. Она взмахнула рукавом, обдав окружающих фонтанчиком брызг, шмыгнула носом и начала: – Подумать только, еще утром мы поссорились из-за сущей ерунды... Мамору приподнял бровь, ожидая, что Минако озвучит конкретную причину ссоры, но вместо этого та взмахнула другой рукой, закрывая лицо, и умолкла. С рукава закапало на коврик. Мамору терпеливо вслушивался в тихое всхлипывание, не решаясь прервать повисшее в прихожей дружное сочувственное молчание. Потом, не сдержавшись, спросил: – Он обшерстил твое одеяло? – и чуть запоздало понял, что ему стоило промолчать. Четыре девушки смерили его снисходительными взглядами опытных кухонных психологов. Усаги продолжала ковырять носком туфли мокрый коврик. – Когда живешь вместе с кем-то, ваши привычки могут вступать в конфликт друг с другом, разногласия накапливаются и разрастаются, как снежный ком, который в итоге обрушивается на вас подобно лавине... – И ваша любовь разбивается о быт... – Он разбил мою любимую чашку, – гнусаво сказала Минако, прерывая разгорающееся обсуждение. Мамору опустил поднятые было руки. Минако шмыгнула носом и продолжила уже более ясным и твердым голосом: – Он разбил мою любимую чашку, и, когда я обнаружила на кухне осколки, осмелился возразить, что в этом виновата я сама, потому что когда я распеваюсь по утрам, звуки моего голоса достигают такой громкости, что способны выбивать стекла из окон. Усаги отвлеклась от своего занятия и заинтересовалась разговором: тема была ей близка и понятна. – И потом, когда я объяснила, что никак не могу забросить занятия по музыке и отказаться от мечты стать певицей, Артемис заявил, что ему следовало сразу начать обучать меня боевому пению, чтобы мы могли не терять времени даром и совмещать приятное с полезным... В гостиной послышалось шуршание. Мамору не стал оборачиваться. – ...а я заявила в ответ, что он никак не может в этом разбираться, у него нет слуха, всем известно, что у белых котов не бывает музыкального... На стену прихожей упала длинная высокая тень, качнулась, как от пламени свечи, и в прямоугольник света, падающий из дверного проема, скользнула маленькая белая фигурка. Минако немедленно замолчала. – Ты, наверное, имела в виду не белых котов, а альбиносов... – машинально поправила Ами, не замечая повисшего молчания. Ее голос странно прозвучал в пустоте коридора; Ами смутилась и отодвинулась в тень, совсем растворившись в ней. – Мина, – сказал кот, глядя снизу вверх ясными синими глазами. – Артемис, – выдохнула Минако. Они стояли посреди ночной темноты подъезда, свет, падающий из прихожей, очерчивал вокруг них прямоугольник на полу, тускло поблескивала мокрая ткань зонтов остальных девушек, отступивших за границу света. – Ты сказал, что я ору, как мартовская кошка, – дрожащим голосом произнесла Минако. – Но я ведь любя, – проникновенно проговорил кот, не отрывая от нее взгляда. Мамору почувствовал себя лишним в этой сцене, и только приложив некоторое усилие воли, вспомнил, что находится в собственной квартире. – Я думала, ты попал в беду, я думала, ты уже умер, – продолжала Минако крепнущим голосом, – а ты, значит, побил посуду и ушел жить к Мамо... Усаги захлопнула входную дверь. В прихожей снова стало тихо. О гостях напоминали только расползающаяся по полу лужа и мокрые следы на коврике. Усаги прошла в гостиную, подняла полотенце с дивана, принялась выжимать в него хвостики, разглядывая разбросанные по полу фантики и неодобрительно качая головой. С поджатыми губами выражение лица у нее выходило комичное, строгое и одновременно по-детски капризное. Мамору подошел и обнял ее со спины за плечи. Усаги запрокинула голову. – Ты решил завести кота? – спросила она лукаво. Мамору уткнулся ей носом в затылок. Волосы Усаги пахли малиной, влажные пряди у висков завивались колечками. Мамору бездумно поймал одну, пропустил сквозь пальцы, и она спружинила обратно, пристала к коже темно-золотистым завитком. Потом признался: – Я едва не завел лошадь. Усаги засмеялась; Мамору почувствовал, как вздрагивают ее плечи. – Давай заведем кролика, – сказала она вдруг. Мамору выпрямился, поглядел на нее с удивлением. Усаги смотрела на него снизу вверх, глаза у нее были небесно-голубые, чистые и невинные, и само предположение, что она осознает двусмысленность произнесенной фразы, казалось кощунственным. Мамору поцеловал ее в затылок и решительно сказал: – Никаких кроликов до свадьбы.