Слабость

Миса – хорошая девочка. Она любит и верит в Киру. Но, что более важно, она любит и верит в Лайта. Вот только Лайт её – нет. Лайт не делит людей на тех, кто нравится или нет, ему незнакома любовь. Хотя играет он отменно, нельзя не признать. Вместо этого он делит их на нужных и бесполезных. Миса не знает, что принадлежит ко вторым. Она до сих пор жива, потому что Лайту нужны глаза шинигами и ещё одна тетрадь. На самом деле у Лайта тоже есть одна слабость – страх: он боится, что кто-нибудь узнает о его втором "я", и, в то же время, желает этого. Наказывая других, он боится наказания сам. Не слишком ли малодушно для Бога? Рэм знает об этом. Как и о том, что наступит время, когда её саму тоже пустят в расход. Когда боги становятся помехой для рождения чего-то нового, то рано или поздно они умирают. Ведь Миса, при всей её жертвенности, всё-таки человек. А значит – слаба. Могущественна, бесспорно, но и беспомощна. Без Тетради она ничто. Её сотрут в порошок и погребут в пучине истории. Её и помнят-то из-за того, что она сейчас делает. Она всё ещё жива лишь потому, что убивает. Хлопок входной двери возвращает Рэм к действительности. Она не находится с Мисой постоянно, предпочитая оставлять их, когда та с Лайтом. – Миса? Она расстроена – это видно невооружённым глазом. – Что случилось? Он тебя обидел? Миса проходит в комнату, с размаху кидает сумку в угол и садится на край дивана. Размытая тушь некрасиво стекает по щеке. Миса не обращает на это никакого внимания. – Ничего страшного. – И только Рэм знает, что за этим стоит. «Ничего страшного», — слова витают в воздухе, давят на плечи и мешают дышать. Это то, что и так очевидно. Даже слишком. Рэм знает Мису: её секреты, мысли, отговорки. Стены, за которыми она прячется, когда возвращается от него, так и не получив желаемого. Двери, о которые бьётся каждый раз, когда он дежурно целует её в щёку, и его фальшивые, лишённые тепла объятия. Много-много дверей в одном отдельно взятом мирке Амане Мисы. Рэм знает их все. Но совершенно не умеет открывать. – Миса. Та поднимает голову – маленькая, слабая, так отчаянно жаждущая любви... Долго смотрит, будто невидяще – так, что слова оседают на языке, сжимают горло и стискивают лёгкие в один тяжёлый острый ком. – Рэм... – она не спрашивает, за что или почему. Просто просит: – Обними меня. – Я с тобой, – говорит шинигами, опускаясь перед Мисой на колени – костлявая, страшная, так отторгающе нечеловеческая. – Я с тобой, – повторяет, смыкая вокруг нее свои белые – руки? лапы? – и стараясь не навредить при этом. Что ни говори, а боги смерти – это всё-таки чудовища. – Рэм... – Миса обнимает её крепче и тянется, утыкаясь подбородком куда-то в основание шеи. – Да? – Ты когда-нибудь любила? Вопрос застаёт врасплох. Что же Лайт сегодня сделал, чтобы всё это, обычно запертое на самом дне её души, теперь прорвалось наружу? – Я не помню. – Почти правда. – Совсем? Рэм опускает голову, чувствуя себя беспомощной. Она всегда на стороне Мисы и понимает её, как никто, но... даже боги не в силах заставить людей полюбить против воли. – Но, может быть, ты помнишь, каково это – желать? – продолжает допытываться Миса, цепляясь за её руки, как утопающий – за соломинку. Рэм помнит – ведь прямо сейчас её тянет к Мисе так же, как ту, возможно, влечёт к Лайту. Хотеть равнодушного к тебе мужчину – или человеческую девушку, далёкую не только из-за того, что они разные или из разных миров, но и просто потому, что так нельзя, это запрет, и вообще... Желать так сильно, что предаёт даже собственное тело? Она вспоминает их общие ночи – душные, наполненные дыханием и еле слышными стонами, – и недвусмысленно поднятое и подрагивающее в такт движению руки одеяло, и раскрасневшуюся, запыхавшуюся Мису со слезами на глазах. И неуставное «нельзя» – и обтекающее его собственное «можно», когда она думает, что ничего не заметно. Когда улетает на самую высокую башню этого мира в попытке остыть и выкинуть из головы лишние мысли. Она – шинигами, а Миса – человек. У них нет и не должно быть ничего общего. Но всё оказывается бесполезным, стоит ей вернуться назад, в тёмную комнату, пропитанную от пола до потолка чужим дыханием и пряно-острым запахом возбуждённого тела, от которого так сладко скручивает всё внутри. О да, Рэм знает. – Я не помню. – На этот раз слова даются уже с трудом. Миса отводит глаза, но затем подрывается вновь: – Почему, Рэм? Почему я люблю его? – риторически и скорее у себя, чем у неё, спрашивает Миса. Но на этот вопрос у Рэм ответа нет. Она знает только то, что любит её сама, – неправильной, страшной, болезненной любовью. Любовью, от которой сводит суставы и разрывает мёртвое сердце. Любовью, от которой нет спасения – только собственная смерть. И чёрт бы побрал этого Лайта, если он подразумевает именно это! А он, несомненно, на это рассчитывает. «Я с тобой», – почти шепчет Рэм, когда укладывает Мису на постель. Когда осторожно снимает одежду – но даже так аккуратно не получается: слишком длинные когти. Когда целует её лицо, стирая с щёк потёкшую тушь, а с искусанных губ – яркую, цвета крови, помаду. Когда делает то, что мог бы делать Лайт. И Миса – любимая, верная, мягкая Миса – отвечает: вцепляется пальцами в костяную броню, царапая руки о выступающие острые позвонки, выгибается мостиком, стремясь почувствовать, ощутить полнее, отдать своё тепло. И она не боится, совершенно не боится, хотя должна бы, по идее. Она отзывается так же яростно, как, наверное, вела бы себя на её месте сама Рэм, будь она человеком. Миса не боится, и тогда Рэм продолжает: проводит ладонями по горячему телу под собой, касаясь едва-едва, самыми кончиками когтей; по коже бегут волны мурашек. Миса приподнимается на локтях навстречу прикосновениям, бесстыдно раздвигает ноги... И Рэм впервые жалеет, что у неё такое тело: огромное, громоздкое, неуклюжее... такое не приспособленное для ласки. То, что можно было бы сделать одним пальцем, ей приходится делать губами и языком, но, судя по сдавленным всхлипам, Мисе нравится. Они съезжают с дивана на пол; сетчатые чулки цепляются за подлокотник, и Миса дёргает ногой и рвёт их, не глядя; одна её рука застряла где-то между шейными позвонками Рэм, другая, правая, беззастенчиво мнёт сквозь лифчик левую грудь, пока язык Рэм настойчиво ласкает её внизу, а пальцы осторожно проникают внутрь, растягивая так бережно, как только можно. Миса всхлипывает, приподнимает бёдра, чтобы Рэм было удобней двигаться, и что-то бессвязно шепчет в темноту. Рэм улавливает только «ещё» и «сильнее» и подчиняется, послушная её рукам, как пластилин. Меняет ритм, начиная двигать пальцами уже рвано, изредка – самым краешком когтей, – задевая её клитор, и это становится для Мисы последним, что ещё можно выдержать: она вздрагивает раз, другой, третий, бьётся в крепких объятиях и, наконец-то, зовёт не Лайта. Рэм ждёт, пока она не затихнет, после чего отпускает. Подхватывает на руки, переносит на диван и укладывает на нём. Миса, всё ещё горячая и уже сонная, сворачивается клубочком, по-прежнему не выпуская руки Рэм из своей, и тогда шинигами устраивается рядом, радуясь, что эту ночь ей не придётся провести на телебашне. Она думает, что в одном Лайт был прав, когда просчитывал свой план: Миса и правда её слабость. Но если так, она сделает всё, чтобы сама Миса стала слабостью Лайта. Такой, какая становится силой. И, когда это произойдёт, от неё уже нельзя будет отказаться.