Дисциплина

Окружающий мир совершенно точно был невыносимо холодным, а одеяло, из которого я твердо решил не выбираться ближайший час — восхитительно горячим. Так и пришлось спускаться в тапочках вниз за обжигающим кофе. Особняк похмельно спал, и некому было выговорить мне за сигарету, зажженную в опасной близости от дорогой белой ткани. Я вышел, предварительно укутавшись с головой, как мне казалось, не замеченным, и обосновался со всем своим нехитрым богатством на скамье. Стальная гладь Женевского озера ласкала взгляд, серые предрассветные облака, нависшие над ним свинцовой ноябрьской тяжестью сулили скорый дождь, изо рта вырывались облачка пара, и я очень скоро зашмыгал покрасневшим носом. — Тебе не пора ли в дом? — охрипшим, низким ото сна голосом окликнул меня Дикки. Надо же, почти баритон. Красиво. Я неохотно оглянулся. Джон стоял на крыльце босиком в домашних мятых майке и шортах, скрестив руки на груди и растирая ладонями плечи. Увидел меня в окно и вылез прямо так, не потрудившись набросить куртку. — А, я понял, ты теперь пингвин или морской котик. — Котик, котик, — смеясь, подтвердил я, хлопая рядом с собой на скамью. — А вот ты пингвин. Туда или сюда, а то мне на тебя уже холодно смотреть. — Пожалуй, сюда, раз приглашают, — откликнулся он, резвой трусцой приближаясь ко мне. Я, сделав вдох решительности, распахнул перед ним свое убежище, и Дикки нырнул ко мне, поджимая под себя озябшие ноги, да с такой прытью, что я поперхнулся и закашлялся, рвано выдыхая струйку сигаретного дыма. — Замерз, прости, — виновато буркнул он и требовательно потянулся губами за моей тлеющей сигаретой. Затянулся, выдохнул. — Закуси, — пошутил я, предлагая ему свой кофе. Отпил. Смешно поморщился. — А настоящей закуси тут не предлагают? Поджаренного тоста, например? — Чайки не завезли, — я кивнул на пролетающего над нами белоснежного крикуна и, жмурясь, продолжил: — Хорошо, да? — Не очень. Я вообще-то не к тебе шел, а по естественной надобности. Я прыснул. — Обратно как? Джон горестно вздохнул: — В том-то и дело. Я изначально сделал неверный выбор. — Жалеешь? — Неа. Но минут через десять… — Наслаждайся. Потому что их может быть даже целых одиннадцать. Кто знает? — И то верно! Теперь мы дружно шмыгали носами. Разговаривать почти не хотелось, как не хотелось и двигаться, чтобы не разбазаривать накопленное нами тепло, поэтому мы лениво перебрасывались короткими репликами. Через некоторое время зашевелиться все-таки пришлось, чтобы достать валяющуюся на скамейке пачку сигарет и раскурить вторую. — Я все жду… Дикки заинтресованно уставился на меня, а я невозмутимо продолжил: — Когда кто-нибудь, наконец, проснется и строгим тоном заботливой мамаши скажет нам сваливать отсюда. — С дисциплиной в этом доме дело обстоит из рук вон плохо, придется самим проявлять чудеса ответственности. — Им же хуже, потому что я остаюсь тут жить. — Задницу отморозишь. — Единственный минус. — Кофе и сигареты закончатся. — Дикки, ты куда-то шел? — Неа, — Джон нахально и хитрюще ухмыльнулся. Красиво. Целовать диконовскую хитрость и запивать черным кофе с крепким дымом его сладкую близость… Вот чего мне сейчас немилосердно хотелось. Иногда я это делаю. Иногда он позволяет. Почему бы и не… Тут небеса решили наказать нас за ребяческое непослушание — на нос мне шлепнулась дождевая клякса, и я сердито скосил на нее глаза. Джон, хихикнув, смахнул ее, поскольку одна моя рука удерживала чашку и сигарету, а вторая обнимала его. — Это тоже для тебя не аргумент? — Нет, ты определенно куда-то шел! — А я тебе говорю, не… Я все-таки поймал его губы, представляя, как мы нелепо и одновременно очаровательно смотримся, тесно завернутые в мое одеяло. Сейчас точно кто-нибудь увидит. И точно ничего не скажет. Что верно, то верно — с дисциплиной в этом доме всегда дело обстояло из рук вон плохо.