Sunset

Они были солнечные и теплые, а на кончиках пальцев у них - нежность, а на губах - горькие лепестки хризантем. Солнце они любили оба, свет всегда заставлял их улыбаться и жмуриться, поглядывая на бледно-голубое полотно, и нежность тоже любили оба, та чуть ли не по карманам распихана - настолько ее много было за все время, что они провели вместе, но хризантемы любил только Минсок. Желтые лепестки, что по всей квартире раскиданы, что устилают ковром все возможные поверхности, все это чуть ли не до визга радовало Солнечного Мальчика, и Лу Хань преданно усыпал все горизонтальные поверхности в квартире лепестками ненавистных цветов, лишь бы он улыбался почаще. Улыбался, смеялся, как ребенок маленький, иногда даже в ладоши хлопал, что его хотелось обнимать до потери собственного пульса. Все для него. Лу Хань и осень не любил тоже, а Минсок наоборот. Пялился в окно часами, рассматривая жухлые ярко-оранжевые, радовался искренне, когда видел детей, играющих с огромными кучами листьев, а Лу Хань в это время тихо зубами скрипел и ненавидел это всей душой, так, как только возможно. Он ненавидел осень, потому что она начала медленно забирать у него его Солнечного Мальчика. Как бы там ни было, он мог винить и ненавидеть всех, но виноватых не было вовсе, только лишь та, кого все называют Матерью Природой, Лу Хань же называл её Чертовой Сучкой. Она не смеет забирать у него то, что он тщательно берег и охранял, будто самое большое сокровище на свете, сам солнечный свет, которым был этот парень. Не смеет забирать настолько медленно, что хочется в голос вопить, проклинать гребаную жизнь, которая расставляет приоритеты только по ей ведомому признаку. Слишком медленно, так, что Лу Хань не смеет умирать первым. Он и не хочет, но тогда все давит настолько, что только мысли об окончании этой жизни и развлекают иногда, не дают свихнуться этой желто-оранжевой порой, которую Он так любит. Как забавно, его Минсок всей душой любит то, что Лу Хань ненавидит, всем своим существом презирает, но терпит, не смея и слова сказать, когда снова видит смотрящего в окно Мина, неловко теребящего свежий цветок белой хризантемы. В этот раз они были белыми. Минсок и сам - белый, цвета невинной детской мечты, цвета тех самых хризантем и пушистого снега. Лишь волосы ярко-ярко рыжие, лучезарные, особенно когда через них солнце лучи пропускает, играясь и смеясь беззвучно. Минсок всегда был его, с этими рыжими мягкими волосами, со смехом, идущим из самой нежной частички души, с этой белой-пребелой кожей и белым внутренним мирком. Хань и сейчас его делить не готов, не в силах, особенно с той, что забрать хочет его персональное Солнце. Лу Хань бы навсегда его в себе жить оставил где-нибудь, чтобы не отнял никто, не посмел даже, только если вместе. До конца самого вместе.

***

- Хааань, а, Хань, - шепчет еле слышно Минсок, мимолетно касаясь тонких пальцев парня, - а что ты будешь делать, когда я умру? Лу Хань кулаки сжимает до покраснения, скрежет зубов даже слышно было, но не отвечает совсем. Он и думать даже не хочет, что тот умрет, оставит его навсегда-навсегда, и не будет больше солнечного света в его жизни, и не будет этого тихого и протяжного «Хаань», настолько слух ласкающего. Мин хмурится и бьет Ханя по руке слегка, чтобы тот перестал в облаках витать и увидел, наконец, что к нему обращаются. - Не молчи. Я же знать хочу, правда. И ему в ответ тихо, на грани едких, выжигающих глаза слез: - Не говори так, это… глупо. Солнце не умирает. И ты не умрешь тоже. Я не позволю.

***

Лу Хань рад просто наблюдать за тем, как Мин улыбается. Тот ловит солнечных зайчиков, прыгающих по широкому подоконнику, когда очередной убегает, не давая поймать себя – хмурится, а затем снова зубы и десны обнажает, искренне, и Ханю кажется, что только его личное Солнце так может. - Ты такой красивый… - совершенно неожиданно, будто смешано с воздухом. Так же искренне, насколько улыбается его Минсок. Последний шире еще улыбается, что, казалось бы, невозможно даже, а затем спускается с подоконника осторожно, медленно, быстрее он никак сейчас не может. И вряд ли сможет когда-нибудь. От этого Хань внутри у себя все дотла сжигает, чтобы ничего не осталось. Чтобы нечему было болеть больше. Лу Хань подрывается тут же с мягкого кресла, подхватывает парня, который Солнечный, на руки, нежно в щеку розоватую целует и усаживается назад, куда Мин своей рукой уже указывает. Тот затем берет лицо Ханя в ладошки, быстро-быстро целует все, что губам на пути попадется, стараясь всю свою нежность на плечи Ему переложить, так аккуратно, чтобы потом незаметно было, что он… уйдет.

***

В октябре становится холоднее и Лу Хань старательно выбирает себе и Минсоку пальто потеплее, потому что простужаться ему очень не хотелось бы. Плевать на то даже, что Мину передвигаться сейчас сложнее обычного, плевать на то, что скоро весь песок в треклятых часах пересыплется и все – нет больше его Солнца личного, нет больше самого Ханя, нет больше упоминания о том, что они когда-то были. Дома он хвастается обновками, все же замечая горечь в той улыбке, что ему рыжий дарит, сердце, что парень так и не выжег изнутри, болью заходится, чуть ли не выть начиная, по пустой груди скитаясь и никак не найдя себе места. Лу Хань просто все на пол кидает, решая, что все сейчас неважно абсолютно, идет к его Мину неспешно, садится на коленки, зацеловывает нежные пяточки, пальцы, косточки на руках и ногах, пока из глаз Минсока, что цвета спелого фундука, горячие слезы потоком, изматывая и медленно убивая вместе с чертовой осенью.

***

- Знаешь, тебе идет быть таким, - это Минсок говорит парню на третьей неделе ноября, когда песка в тех самых часах остается уже слишком мало, а Хань готовит его Солнечному сладкий , пахнущий травами чай. – Таким, что сначала и слова не подберешь. Только потом, в самую глубь забираясь, понимаешь – счастливый. И даже не знаешь потом, до тебя это счастье там сидело, внутри где-то, или сам часть подарил, делясь тем, чего и не жалко вовсе. Шепот последних слов доносится вместе с легким сквозняком до ушей Лу Ханя, оседая где-то в отделах памяти, запоминаясь, под кожу заползая, а Хань не может рыжему не ответить. Настолько хочется, что он даже позволяет себе заплакать. - Ты. Это все ты. После тебя это счастье либо навек останется, либо уйдет… вместе. Со мной и с тобой вместе.

***

В этот вечер Минсок смотрит на мягкий и холодный снег за окном, скользя ослабевшими донельзя пальцами по стеклу, что замерзло давно. На этот раз снег выпал на последней неделе ноября, а Лу Хань искренне рад, что Минсок увидел снег еще один раз. - Хэй, - тонким, пополам сломавшимся сиплым голосом, даже голову в сторону парня не поворачивая, - Солнце ведь погаснет когда-нибудь, да? Я хочу знать, правда. - Нет. Хань шепчет надрывно, в этот раз уже не выдерживая, у ног парня опускается, разодранными в кровь от душевных осколков пальцами цепляясь за толстую ткань пледа, будто удержать пытаясь то, что не удержишь. - Я ведь говорил… Ты никогда не погаснешь, никогда… Лу Хань чувствует себя сумасшедшим. А огненно-рыжее светило безмолвно закатывается за горизонт, и больше нет ни его личного Солнца, нет больше самого Ханя, нет больше даже упоминания о том, что они когда-то Были.