Мое особенное сердце

Над массивной двустворчатой дверью зелеными неоновыми буквами мигает табличка: «Идет операция. Не входить!» Тсуна сидит на полу, отодвинув скамейку, на которой и положено сидеть, в сторону, как можно дальше от себя. Он даже не может найти в себе силы, чтобы закрыть лицо руками или же хотя бы опустить голову на поджатые к груди колени. Ему почему-то кажется, что если он хоть на секунду закроет глаза, даже для того, чтобы просто моргнуть, все закончится, так и не начавшись. - Джудайме! – голос Хаято разносится по пустому коридору. Тут только он, Тсуна. Он поднимает голову, смотрит на мутную тень Хранителя: взгляд не фокусируется, изображение расплывается от несдерживаемых слез. - Гокудера-кун… - сдавленно шепчет Тсуна, почувствовав руку Урагана в своих волосах и практически в голос разрыдавшись. Такое немое сочувствие в сотни раз тяжелее бессмысленных слов. Все понимают, что шансов на спасение нет. Очередная попытка заключить мирный договор с мелкой агрессивной семьей провалилась. Перестрелка. Они не успели даже дотянуться до коробочек – если бы Кёя не дернул его за шиворот и не пихнул бы под стол, то Савада однозначно превратился бы в решето. Пока Тсунаеши ориентируется в пространстве, Хибари уже отстреливается в ответ, не решаясь тратить драгоценные секунды на доставание излюбленных тонфа. Савада поспешно вытаскивает пистолет из кобуры, юркает за спину своего Облака и спускает курок, простреливая одному из нападавших ногу. Хибари усмехается, но не привычно-озлобленно, а, скорее, одобрительно. Но долго простоять спина к спине, прикрывая тыл друг друга, им не удается – Тсуну оттесняют от Кёи, потому что является более желанной добычей. За его голову назначена просто баснословная сумма, а Кёя отстает от него на пару нулей. Несправедливо, ведь дело только в том, что он босс. Краем глаза Тсуна видит, что Хибари уклоняется от удара, бьет локтем наотмашь и стреляет в дверной замок. Дверь с грохотом распахивается, впуская разъяренных Гокудеру и Ямамото. Парни, вооруженные коробочками, склоняют чашу весов в сторону Вонголы. А ведь на собрании семьи Занзас предупреждал, что эта семейка паршивая, а Тсуна его не послушал. И Савада даже успевает удивиться, что Кёя без приказа позвал подмогу, прежде чем видит мелькнувшего перед ним Хранителя, словно сквозь вату слыша звук очередного выстрела, и чисто рефлекторно подхватывает заваливающееся назад тело. С немым ужасом смотрит на расползающееся по белоснежной рубашке кровавое пятно напротив сердца. Тсунаеши хватает воздух ртом, чувствуя, как обмякает в руках тело, как меркнет сознание в прикрытых стальных глазах. Гокудера накидывает на них купол, защищающий от пуль и пламени. Савада уже не замечает этого, ему все равно. Он ватными дрожащими пальцами нащупывает в кармане мобильный, с трудом вспоминает адрес и нужный ему простой номер, и хриплым, безжизненным голосом вызывает неотложку, прижимая к груди Хибари, пытаясь разделить сердцебиение на двоих… Тсуна не знает, сколько времени просидел так. Все мышцы затекли, но его это не волновало. Он просто перестал чувствовать все, кроме ноющей боли, словно у него из груди выдрали невероятно большой кусок. Хибари никогда не страдал от безрассудства. В юности да, возможно, но сейчас, заработав невероятный жизненный опыт и многочисленные шрамы, Кёя стал расчетливым и сдержанным. С чего вдруг он решил поймать пулю, что предназначалась не ему?! Что за глупый, импульсивный поступок?.. Тсуна клялся себе, что если Хибари выживет, выкарабкается с того света, то он обязательно ему врежет, а потом поцелует, крепко-крепко, как не целовал никогда никого. И не важно, что подумают другие. Или что подумает сам Кёя. Он отплатит Тсуне за все треволнения. Но только если он выживет. Гокудера первым замечает, что двери операционной приоткрылись, выпуская из своего пугающего плена хирурга, и вскакивает. Тсуна заторможено замечает движение, но когда видит белый халат, испачканный маленькими кровавыми капельками, мгновенно подрывается с места и чуть не падает, вовремя ухватившись за стену – ноги затекли и отозвались колючей болью на резкое движение. - Доктор, - Гокудера делает шаг навстречу врачу. Хаято никогда этого не признает, но он тоже переживает за этого отмороженного засранца. Как и остальные. Особенно Мукуро и Ямамото, оборвавшие ему весь телефон. - Несколько дней он полежит в реанимации, пока я не буду уверен, что его состояние стабильно, - хирург чеканит каждое слово, косо поглядывая на бледного Тсуну и ухмыляясь. – Не скажу, что было просто, пришлось знатно повозиться, но… - Он жив? – неверяще шепчет Тсунаеши, прижимая руку ко рту. Только, казалось бы, закончившиеся слезы потекли с новой силой. - Живее некоторых, - удовлетворенно кивает мужчина. – Но вряд ли вы сегодня к нему попадете. А вот завтра приходите, думаю, он будет рад. - Доктор, можно спросить? – предельно вежливо спрашивает Хаято, усаживая обмякшего и тихо плачущего Саваду на мягкую скамейку. – Как этот паршивец вытянул с пулей в сердце? - В сердце? – хирург изумленно поднял брови, потом до него словно что-то дошло, и он уже тише добавил: - Так вы не знаете?.. - Не знаем что? – пытливо поинтересовался Гокудера. Доктор мигом встрепенулся и замотал головой. - Извините, врачебная тайна. Мне пора, - легко поклонившись, хирург поспешно скрылся за поворотом, избегая дальнейших расспросов. Хранитель Урагана вздохнул и принялся приводить в чувство своего придурочно улыбающегося и плачущего босса. *** Тсунаеши не просто пришел на следующий день. Он принесся при полном параде, с букетом любимых Хибари желтых хризантем и огромным пакетом всякой вкуснятины, которую собирали всем штабом. Хранители здраво решили, что одного босса Хибари еще потерпит, а вот всех остальных вряд ли. А ему нервничать пока нельзя. Проблем с посещением не возникло: медсестра приветливо ему улыбнулась (видимо, хирург предупредил, что он придет) и протянула белый халат, который Савада поспешно накинул себе на плечи. Он проходит в одну из маленьких палат реанимации как раз тогда, когда Хибари меняли капельницу. Кёя не видит его, что-то отвечая на тихие вопросы медсестры, а у Тсуны начинают трястись поджилки. Вот он, живой, слабо улыбающийся, такой родной, наверняка очень-очень теплый… Тсуна не замечает, что медсестра уже закончила и, проходя мимо него, понимающе улыбнулась. Даже дверь за собой прикрыла. Кёя переводит взгляд с капельницы на него, застывшего у порога, и усмехается, так до боли знакомо. - Зверек. Тсуна не выдерживает. Букет и пакет кинуты к изножью жесткой больничной койки. Матрас тяжело пружинит под весом второго неловко плюхнувшегося тела. А Тсуна нависает над Хибари, стараясь не задеть торчащую из вены иглу, и покрывает его лицо спешными, смазанными поцелуями, вплетая пальцы в густые волосы, и в который раз заливаясь слезами. - Зверек, ну чего ты? – удивленно шепчет Кёя, поглаживая подрагивающую спину босса, прижавшегося к нему насколько это возможно, спрятавшего лицо в изгибе шеи. - Я с тобой поседею, - в промежутках между всхлипами выдавливает из себя Савада, слыша тихий смешок, приятной вибрацией отдающий в груди. - Ты поседеешь, когда узнаешь ОБО ВСЕХ проделках Мукуро. Но ради того, чтобы ты полез целоваться, я готов и на большее безрассудство. - Придурок, - Тсуна отчаянно краснеет, уже жалея, что не смог совладать с собой. Хотя Хибари выглядит довольным. – Мы все очень волновались. - Я в порядке, Тсунаеши, - улыбка. Такая открытая и незнакомая, но уже обожаемая. - Не надо вечно меня спасать. - Угу. - Я и сам могу. - Ты проморгал этот выстрел. - Ну и что? - Ты бы умер. - Ты тоже мог умереть. - Нет, не мог. - Кёя? – Тсуна заглядывает в серебристые глаза. Хибари снова улыбается и притягивает его к себе, целуя по-настоящему. Савада никогда не хотел, чтобы их первый поцелуй был именно таким: в реанимации, с оседающим на губах привкусом лекарств. Но это их поцелуй. Такой томительно-сладкий, нежный, неспешный. Возможно, у Кёи пока просто недостаточно сил, чтобы выпустить на волю накопившуюся за долгие годы, тщательно подавляемую страсть, но пока и этого достаточно. - Знал бы ты, как тут ночью скучно, - с легкой хитринкой проговаривает Хибари, отрываясь от губ красного Тсуны. Тот распрямляется и немного расслабляется. - Я попросился остаться тут с тобой. - И они разрешили? – Облако кривит губы в усмешке. Тсуна улыбается – вот он, его Кёя. - Конечно. Потому что за тобой надо приглядывать, - кивает шатен и хмурится. – Кёя, ну вот кто на первый же день после сложной операции начинает утро с фразы: «Я хочу домой»? - Я, - безапелляционно заявил Хранитель. – У меня уже бывали ранения такого типа и… - Но не в сердце же! – импульсивно перебивает мужчину Савада. - Сердце задето не было. Я не просто так сказал, что не мог умереть от этого, - Тсуна непонимающе моргает, и Хибари берет его за руку, прижимая прохладную ладонь к своей груди. Тсунаеши вздрагивает, чувствуя под пальцами тугую повязку. Он буквально ощущает, что его посвящают в великое таинство, которое больше не знает никто. – Меня ранили сюда. А сердце у меня вот здесь, - Кёя ведет руку шатена правее, и у того перехватывает дыхание: биение сердца действительно сильнее ощущается с правой стороны, в то время как на левой чувствуется лишь его отголосок. - Так у тебя… сердце с правой стороны?.. Вот о чем упоминал доктор… - Тсуна закусывает губу, сдерживая рвущиеся наружу позорные всхлипы. – Кёя, ты и правда придурок. - Неа. Я просто особенный.