Чужие слезы

Третий день лил дождь. Крупные капли разбивались о стекло, рассыпались мелким крошевом и снова собирались вместе, стекали неровными струйками. Мурасаки отвернулся от окна и отхлебнул из кружки дымящийся кофе. Тихонько звякнуло белое блюдце, ложечка соскользнула на блестящую темную стойку. Мастер покосился неодобрительно, но промолчал. Негромко поскрипывала кофемолка, шуршало полотенце в руках Конеко, бил в стекло ливень… Мурасаки казалось, что небо плачет. Плачет вместо него. Он перевел взгляд на фотографию Найса — черно-белая, с четким росчерком траурной ленты по углам и маленьким бархатным бантиком. На фото Найс жмурился и улыбался, ерошил и без того растрепанные волосы. Пластырь на его щеке чуть-чуть смялся, отлепившийся уголок заметно торчал. Небо плакало третий день, а Мурасаки не мог проронить ни слезинки. Наверное, это было неправильно. В груди постепенно ширился ком, дышать становилось все тяжелее. Мурасаки поднес кружку к губам, отпил небольшой глоток. Во рту разлилась вязкая горечь, скользнула по языку в глотку, обожгла горло. Он скривился и закусил губу. — Простите, мне сказали, что детективное агентство «Хаматора» здесь. Негромко ахнула Конеко, выпустила полотенце из пальцев; звонко стукнула о дерево натертая тарелка. Скрип кофемолки затих на секунду, а дождь, напротив, забарабанил по стеклам с утроенной силой. Мурасаки оторвал взгляд от маленького бантика, нахмурился, поправил очки и обернулся. У лестницы стояла немолодая, усталая женщина, в темных волосах блестели капельки воды. — Это здесь, — ответила Конеко и указала на столик в глубине зала: — Присаживайтесь, пожалуйста. Сейчас. Она выразительно покосилась на Мурасаки, округлила глаза, мол, вставай и иди работать. — Мне нужна ваша помощь. — Незнакомка приветливо кивнула, и улыбка вмиг расцветила ее усталое лицо. — Мне нужен лучший детектив. Она прошла по залу, села за столик и чинно сложила руки на коленях. Мурасаки еле слышно вздохнул — боль лезвием полоснула по груди, сжала сердце — и отвернулся. — Подождите секунду, — Конеко встала спиной к женщине и сердито зашипела Мурасаки: — Сейчас у нас негусто с заказами. Решио и Бёздей… — Нет, — он в один глоток опустошил чашку. На белом фарфоре остались бурые потеки взвеси — неровный круг, по краям — мелкие точки-крапинки, словно лучики. Солнце, мать его. Мурасаки поставил кружку на блюдце, аккуратно положил рядом ложку, вытер. — Почему? — опешила Конеко, прищурилась, смахнула полотенцем кофейные капли с блестящей поверхности стойки. Мастер отвлекся от кофемолки — глянул внимательно, и снова протяжно заскрипели жернова. —Просто потому что, — Мурасаки нахмурился, поправил сползшие очки и перевел взгляд на фотографию. — Я не хочу работать один. Конеко поджала губы, нахмурилась и заговорила сердитым шепотом: — Ты даже не знаешь, сколько она готова заплатить. — Мне все равно. — Но Мурасаки! — Конеко задохнулась от возмущения и захлопала длинными ресницами. Он пожал плечами и сглотнул вязкую горькую слюну. В горле запершило, комок в груди стал больше — распирал грудную клетку изнутри, больно жал на сердце. По коже прошла волна дрожи, волоски на руках стали дыбом, пульс гулко отдавался в ушах. — Думаешь, Найс хотел, чтобы было так? Он всегда помогал людям… А этой женщине нужна наша помощь. Хотя бы выслушай. — Я сказал — нет, — отрезал Мурасаки, встал из-за стойки и двинулся к выходу. — Прими заказ, пусть им займутся Решио и Бёздей. Я не буду работать один. — Он взялся за ручку двери и бросил через плечо: — Без него. Конеко ахнула ему вослед, но он уже отворил дверь и шагнул на улицу, под ливень, где снял очки, зажмурился и подставил лицо хлестким струям. Серая погрустневшая Йокогама неохотно распахнула объятия, прижала Мурасаки к себе, приняла. Мгновенно намокли волосы, повлажневшая одежда прилипла к телу. От холода вмиг застыли ладони, вода заливалась в ботинки, крупные капли сыпались за шиворот. Дождь собирался в уголках глаз и стекал по щекам, остужал. Небо над Йокогамой оплакивало Найса третий день, а Мурасаки так и не проронил ни слезинки. Горький шар в груди лопнул, осыпался острыми осколками, и Мурасаки привалился к стене. Дышать было нечем, словно он получил удар в солнечное сплетение. По щекам текло, но это был всего лишь ливень. * Мурасаки с тихим стоном сел на постели, потер ноющую грудь. Взмокшая от пота простынь прилипла к коже, на висках выступила испарина, а сердце колотилось так, что, казалось, его стук разбудит даже мертвого. В стекло били струи дождя, сырой, влажный воздух проскальзывал сквозь форточку. Вдалеке сверкнула молния, донесся глухой раскат грома. Мурасаки вытер мокрое лицо, закусил губу и потянулся вбок, туда, где тихо, чуть слышно сопел Найс. Теплый, живой, настоящий. Краешек лейкопластыря на его щеке почернел и загнулся, совсем как на той фотографии. Мурасаки прижался губами к острой косточке на плече, втянул носом родной запах и тяжело сглотнул. Липкий страх, пропитанный холодным ливнем Йокогамы, все еще сковывал тело. Мурасаки потряхивало от напряжения. — Опять кошмар? — невнятно спросил Найс. Он завозился и перевернулся на бок, коснулся пальцами подбородка, прильнул всем телом. — Пока я рядом, с тобой ничего не случится. Мурасаки не ответил, только прижал к себе крепче, провел ладонью по позвоночнику. Сон понемногу отступал, растворялся во влажной, дождливой ночи. Дыхание Найса стало ровным, глубоким. — А если пострадаешь ты? — прошептал Мурасаки ему в макушку. В груди снова заворочался маленький, похожий на ежа, комок тревоги. — Что, если я не успею? — Это исключено, — Найс отозвался сразу, будто и не спал вовсе, щекотно провел ногтем по боку, нарисовал маленькое кривое солнце. — Ты не дашь мне бесславно помереть. И славно тоже. Я тебя знаю.