Ночной визит

Нура Рикуо, дневной ли, ночной ли, всегда знает, чего хочет. Дневной молчит и вежливо улыбается, ночной – просто берёт то, что считает своим. Вот и сейчас он просто взял и пришёл – принес с собой, нахально и обаятельно улыбаясь, бутылку саке и свежесть летней ночи. Потому что ему так захотелось. – Давно не видел тебя, Зэн! – сказал Рикуо, усаживаясь напротив. – Даже соскучился. – Сам знаешь, моё здоровье не особенно располагает к частым путешествиям, – едва заметно скривился Зэн, доставая пиалы. Выпить – это святое, это можно в любое время по любому поводу, а можно и без повода. Хоть выпить вместе – раз уж ни на что другое он, к стыду своему, не годится. – Вот я так и подумал, – кивнул Рикуо, – понял, что ждать бесполезно, и приехал сам. – Случилось что? – нахмурился Зэн, глядя, как глава клана наливает саке. – Сказал же уже, соскучился я! – весело сказал тот. Свет полной луны играл бликами на поверхности напитка, на чёрно-белых волосах, разбрасывал причудливые отсветы по лицу и одежде. – Не понимаю, почему это я должен искать повод для встречи с тобой? Или ты не рад меня видеть? Рикуо отставил опустевшую пиалу и склонил голову к плечу, испытующе глядя на Зэна, будто говорил: «Неужто ты меня прогоняешь? А если я и впрямь сейчас возьму и уйду?». – Почему вдруг «не рад»?! – возмутился Зэн, хотя и несколько огорчился, что этот визит всего лишь прихоть. Он-то надеялся, что снова может быть чем-нибудь полезен. – Очень даже рад. Всего лишь подумал, что просто так ты бы не явился. – Ты чем слушал, а? – фыркнул Рикуо, заново разливая саке, Зэн ещё подумал, что такими темпами этой бутылки надолго им не хватит. – Какая часть слова «соскучился» тебе непонятна? Я тебя несколько недель не видел, а ты заперся здесь один! – Не один, а со своим кланом, – поправил его Зэн. – После того случая с Хебидайю стараюсь надолго не оставлять этих умников без присмотра. А то мало ли, что ещё в их дурные головы придёт? Рикуо рассмеялся, запрокидывая голову и будто купаясь в лунном свете, проникавшем в комнату сквозь щель между створками сёдзи [1]. Молодой, весёлый, буквально сочащийся силой. Одно только его присутствие вызывало и страх и восторг одновременно. И Зэн не мог не улыбнуться в ответ, таким заразительным был этот смех, никогда не мог он расстраивать своего названного брата и господина. Он вообще много чего не мог, хотя старался об этом вспоминать пореже, особенно когда, как сейчас, рядом был Рикуо, когда его ёки [2] разливалась в воздухе, наполняла собой помещение. Сила Рикуо пьянила не хуже саке, а то и сильнее, и чем дальше, тем более материальной она ощущалась, будто Зэна обнимали ласковые руки. С улицы тянуло холодком: Рикуо, входя, не потрудился как следует задвинуть сёдзи – и Зэн плотнее запахнул на груди хаори, зябко передёрнув плечами. Ничего, вот сейчас они ещё выпьют, так станет не то что тепло – жарко, на холодный ночной ветер будет наплевать, как и на гудящие поутру головы. За первой бутылкой последовала вторая, уже из запасов самого Зэна, разговор их тёк плавно, даже немного лениво, и проказник-ветер был теперь очень к месту, приятно освежая разгорячённые лица. Зэну почудилось, будто Рикуо вдруг оказался совсем рядом с ним: протяни руку и коснешься его волос, словно взметнувшихся под порывом ветра, да так и застывших… И ему тут же неудержимо захотелось потрогать их – какие они? Жёсткие, и оттого так хорошо держат форму, или мягкие, и это Страх заставляет их изгибаться лезвием косы – та самая ёки, прикосновения которой Зэн ощущал кожей всё отчётливей? Но вместо этого он снова взялся за бутылку и налил им ещё по одной. Что только за блажь лезет в голову? Трогать волосы Рикуо – надо ж было такое придумать, будто не знает сам, какие они, будто ни разу не трогал раньше! А может как раз потому, что Зэн знал, какие они бывают, ему и захотелось потрогать их именно сейчас? Ведь волосы Рикуо такие разные – жёсткие, как толстая негнущаяся проволока, в бою или сразу после, мягкие, как самый нежный шёлк, когда он спит... Так какие же они сейчас? Зэн уже готов был протянуть руку, – заправить ему за ухо выбившуюся прядь, например, должен же быть хоть какой-то повод! – но Рикуо внезапно поднялся на ноги, потянулся всем телом, и Зэн чуть ли не с испугом подумал: «Он же сейчас уйдёт! Скажет что-то вроде: «Хорошо посидели, надо так делать почаще», и выпрыгнет в окно, как бывало не раз». Мысль эта где-то глубоко внутри отозвалась ощущением потери, будто его лишали чего-то важного, жизненно необходимого. Например, ёки, под прикосновениями которой гораздо легче дышалось, лишали, если уж говорить начистоту, самого Рикуо. Когда Рикуо находился рядом, всё было легче, даже если он при этом делал какие-нибудь самоубийственные глупости, от которых его приходилось отговаривать, или залечивать его раны – после того, как всё-таки не смог отговорить. Но Рикуо только слегка прошёлся по комнате, разминая затёкшие мышцы, а потом опустился на пол за спиной Зэна, положив руки ему на плечи, и ёки опустилась вместе с ним, заключая в ласковый кокон. Сила, такая опасная для чужих, к тем, кого Рикуо считал своими, относилась весьма благосклонно, тем более, что для одного Рикуо её всегда было слишком много, и он, не скупясь, делился ею со своим Хякки, взамен получая ещё большую силу. – Ты чего так напрягся? – с подозрением спросил он. От него пахло саке, и губы Рикуо были столь близко, что стоило Зэну чуть-чуть повернуть голову, и они бы мазнули его по щеке. Голос Рикуо звучал тревожно, ёки, сгущаясь, заструилась вокруг, проникая под кожу, наполняя собой. – Опять приступ? Зэн наклонил голову и стиснул губы в тонкую линию, с трудом удержавшись, чтобы не скинуть с плеч почти что обнимающие его руки. Как же безумно стыдно – быть самым слабым, как же унизительно – получать отсрочку за счёт таких вот инъекций чужой силы, а тут еще и такое невинное прикосновение вызывает столько эмоций! От ёки Рикуо сладко кружилась голова, и хотелось откинуться назад, прижаться сильней, потому что того, что есть, давно уже недостаточно. Но почему? Оттого ли, что телу, измученному собственным ядом, требовалось всё больше силы, или оттого, что это был Рикуо? Рикуо, чьи волосы на ощупь бывают такие разные, в чьих алых глазах весёлое безумие, для кого нет никаких правил, оттого, что он – ёкай нурарихён… Горячие руки сжали Зэна почти до боли, только теперь они были не на плечах, а обнимали его поперёк тела, и от ладоней, лежавших на груди, будто волнами расходилось тепло. Рикуо легонько ткнулся лбом ему в затылок и протянул: – Зэ-е-е-ен? Я что, опять тебя обидел? Ну извини, я не хотел, простишь меня? Те, кто видел Рикуо только ночью, никогда бы не поняли, сколько ему лет, не смогли бы представить, каким смешным и нелепым он бывает днём. Потому что ночной Рикуо – предводитель Хоровода Сотни Демонов, потому что он Третий глава клана Нура. Но иногда, вот как сейчас, истинный возраст прорывался наружу. Он бы ещё добавил, что больше не будет! Злиться на Рикуо всегда бессмысленно, бесполезно и… больно. Поэтому Зэн лишь чуть усмехнулся забавности формулировки и позволил себе расслабиться, откинул голову назад, почти чувствуя, как его собственные короткие и жёсткие волосы щекочут шею и щёку сидящему позади Рикуо. Какая разница, «зачем» и «почему» каждый из них делает то, что делает? К чему искать скрытые мотивы, когда можно просто делать то, что хочется? Они же не люди, чтобы волноваться о морали, о том, что о них подумают, и прочих бесполезных вещах. Рикуо, судя по всему, думал так же, иначе почему его ладонь скользнула между неплотно запахнутыми полами кимоно, а губы коснулись шеи? Было приятно, поэтому Зэн не возражал и закрыл глаза, безмолвно разрешая Рикуо делать всё, что угодно. Губы у Рикуо оказались мягкими, а прикосновения, сначала лёгкие и ненавязчивые, становились всё более страстными, и на шее утром наверняка будут яркие пятна засосов, но это было уже совершенно неважно. Зэн поднял руку и сделал наконец то, о чём мечтал весь вечер, – зарылся пальцами в волосы, мягкие и гладкие волосы Рикуо. Даже не шёлк, текучая вода, и как только такую форму держат? Руки Рикуо, руки воина, помногу часов в день упражнявшегося с мечом, немного шершавые, и оттого прикосновения слегка щекотили, когда он всей ладонью вёл по груди или стягивал с плеча кимоно. Чувствовать эти ладони голой кожей тоже было приятно, так что Зэн и не думал о том, чтобы вернуть на место сбившуюся одежду. Ему стало жарко, несмотря на прохладный ветер, врывавшийся в комнату, так жарко, что свободной рукой, той, что не перебирала текучие волосы Рикуо, Зэн начал развязывать оби. Слишком жарко, чтобы оставаться одетым, но ещё сильнее ощущалась ёки, свивавшаяся вокруг них в общую спираль, и уже совсем не хотелось думать о чём-то ещё. Рикуо чуть отстранился, но только для того, чтобы уложить Зэна на татами, нависнуть сверху и крепко поцеловать в губы. Так было гораздо удобнее, признал Зэн, запуская в чужие волосы обе руки, и гораздо приятнее, хотя дышать становилось всё тяжелее. Иначе, чем во время приступов, когда грудь стискивало болью, будто раскалёнными кольцами, когда всего скручивало мучительным кашлем, когда он выхаркивал кровь, раздирая кашлем собственное горло. Было просто жарко, от этого казалось, что не хватает воздуха, и он судорожно хватал его губами в коротких перерывах между поцелуями, вот и всё. А потом Рикуо снова чуть отстранился, спустился ниже, бесцеремонно распахивая на Зэне одежду, водил пальцами и языком по татуировкам, прикусывал соски и порой смотрел из-под чёлки нахальными красными глазами, будто пытался отследить реакцию. Зэн, цепляясь за его плечи, стянул и кинул куда-то в сторону хаори, принялся за кимоно. Хотелось больше прикосновений, хотелось быть ближе, чувствовать больше, сильнее, но Рикуо всё тянул, разматывал виток за витком харамаки [3], целовал открывавшуюся кожу, так что когда он всё-таки навалился всем телом, Зэн обхватил его руками и ногами, прижался так тесно, как только смог, только бы не отпускать. Рикуо рассмеялся, провёл пальцами по его лицу, поцеловал в кончик носа и спросил: – А двигаться-то я как буду? Зэн поёрзал и согласился – двигаться действительно как-то надо, но разжать руки-ноги было выше его сил, так что Рикуо пришлось самому приподняться, опираясь рукой в пол, чтобы просунуть другую между ними. Ёки вокруг них клубилась, как туман, свивалась узорами, ласкала кожу, вместе с пальцами Рикуо проникала в тело. Зэн чувствовал, как чешутся лопатки, держался на последних крохах самоконтроля. Но когда Рикуо убрал пальцы и вошёл сам, и жар его тела и его сила вошли в Зэна вместе с его плотью, он не смог сдержаться: его ядовитые крылья прорвали кожу на спине. Нелепо распластанные по полу, но оттого не менее опасные, они подрагивали, трепыхались, бились о татами, и пальцы Зэна скрючились когтями, оставляя длинные царапины на коже любовника. Но Рикуо только передвинул руку, которой упирался об пол, чуть в сторону, чтобы не коснуться красивых, но ядовитых перьев, и продолжил двигаться, не боясь, что крылья сожмут его в смертельных объятьях, – доверяя. Это было похоже на матой [4] и в то же время совсем иначе, тогда сила становилась общей, видоизменяясь, сейчас общим было тело, а чужая ёки текла свободно, пронизывая насквозь, наполняя собой. Но и Зэн чувствовал, что его сила в Рикуо, ему даже казалось, что он ощущает пальцами татуировки, оставшиеся у Рикуо на спине, как знак их единения. А наутро, когда Зэн с трудом разлепил глаза, щурясь от яркого света, льющегося сквозь щель в так и не задвинутых ночью сёдзи, Рикуо, уже дневной, торопливо завязывал пояс кимоно, а неподалёку ощущалась ёки туманной повозки. – Мог бы и поспать ещё, рано же, – недовольно пробормотал Зэн, прикрываясь от солнца рукавом. Похмелье было где-то рядом, но в целом Зэн чувствовал себя просто прекрасно, видать, вчерашние упражнения оказались не только на редкость приятны, но и полезны для здоровья. Если, конечно, с Рикуо – с кем-то другим всё было бы совсем не так, да и не хотелось ему заниматься этим с другими. – Доброе утро, Зэн! – солнечно улыбнулся Рикуо. Так не похожий на себя же ночью, он был человеком, но где-то на дне его глаз, спрятанных за стёклами очков, притаились лукавые алые отблески, где-то в глубине него свёрнутая тугими кольцами спала сила, ожидая следующей ночи. Он всё помнил, ни о чём не жалел и уж точно не собирался извиняться, да и за что, собственно? – На самом деле уже поздно, мне надо заехать домой, переодеться, а потом в школу! Я катастрофически опаздываю! – Прогуляй, – предложил Зэн, отчаянно зевая. Раздражительность, видимо, ещё не проснулась, и ворчать на тему того, что названный брат якшается с какими-то жалкими людишками, пока не хотелось. Рикуо сел на пол и принялся натягивать таби [5]. – Времена меняются, Зэн. Мы не можем не взаимодействовать с людьми, а для этого мы должны их знать, иметь документы, и об окончании школы в том числе. Он говорил бодро, но потом тоже зевнул, прикрыв рот ладонью, извиняясь, улыбнулся. – Всё-таки придумал нормальное объяснение, – проворчал Зэн, закидывая руки за голову и потягиваясь всем телом. – Что-то вроде того, – кивнул Рикуо, выходя на энгаву [6]. – Даже якудза должен быть образованным и всё такое. Туманная повозка подлетела к самому краю, Рикуо уже шагнул в неё, но обернулся на середине движения и сказал: – Пожалуй, мне стоит навещать тебя почаще, брат? И Зэну в эту секунду показалось, что сквозь дневной облик человеческого тела просвечивает нахальный ночной Рикуо, с его ехидным прищуром и многообещающей улыбкой. ___________________________________ [1] Сёдзи (障子 ) – в традиционной японской архитектуре это дверь, окно или разделяющая внутреннее пространство жилища перегородка, состоящая из прозрачной или полупрозрачной бумаги, крепящейся к деревянной раме. [2] Ёки (яп. 妖気 ) – аура ёкая. [3] Харамаки (яп. 腹巻 ) – буквально «обмотка вокруг живота», широкие полосы плотной белой ткани, оборачиваемые вокруг живота, изначально носился под самурайский доспех. [4] Матой – «Божественное одеяние» – техника, используемая Нурой Риханом и Нурой Рикуо. [5] Таби (яп. 足袋 ) – традиционные японские носки высотой до лодыжки с раздельным большим пальцем. [6] Энгава (яп. 縁側 ) – открытая галерея, огибающая с двух или трех сторон японский дом, прикрытая скатом крыши.