Неподвижность

Боль — новый способ жить в моем бреду.

      Лео открывает глаза. Вокруг — ворох свежих, пахнущих лавандой простыней. Светит яркое утреннее солнце, и птицы за окном щебечут, каждая — свою песню; эти песни сливаются в какофонию, от которой и больно ушам, и приятно. Рядом кто-то есть, и Лео сонно протирает глаза рукой. То Элиот — сидит рядом, на краешке постели, на губах играет мягкая, загадочная улыбка, словно он знает что-то, чего не знает Лео.       Элиот наклоняется, его тёплые губы касаются щеки в невесомом, полном болезненной нежности поцелуе. Лео скользит кончиками пальцев по его плечу, аккуратно берёт за отворот сорочки. Фрака на Элиоте нет, только жилет, словно Элиот и сам недавно проснулся.       Он притягивает Элиота к себе — осторожно, но настойчиво, и Элиот поддаётся, наклоняется ниже, легко целует в губы, а потом чуть отстраняется, и на его губах — всё та же улыбка. Лео хочется смеяться, так легко у него на душе. Он влюблён в это утро, в запах лаванды, в тепло Элиота. Он обнимает Элиота за шею так крепко, как только может, зарывается лицом в его жёсткие, непослушные волосы, пытается совладать с собой, не улыбаться так глупо, но на губах всё равно расцветает счастливая улыбка.       Лео чувствует запах разложения. Пытается разжать руки, но не может, будто запястья скованы цепью. А потом в нос ударяет резкий острый запах гари. Элиот горит в его объятиях, это пламя обжигает, плавит кожу. Нестерпимо больно. Лео хочет кричать, но не может — кашляет и задыхается от жирного едкого дыма. Глаза слезятся и слёзы текут по щекам, но Лео едва чувствует их.       Огонь гаснет столь же быстро, как и начался. В объятиях Лео — не живой человек, изваяние, серая угольная оболочка. Одно движение руками, и то, во что превратился Элиот, рассыпается пеплом и углями. Пепел жжёт кожу, угли оставляют на ладонях и лице ожоги. Лео отшатывается, вскакивает с постели, бросается к окну. Снаружи уже нет солнца, лишь пустые пепельно-серые небеса.       Лео смотрит на свои обожженные ладони и запястья. Кожа пузырится волдырями, пахнет палёной плотью и лавандой. Он прижимается плечом к оконной раме, внутри него пульсирует паника. Ему больно, ему страшно. Где Элиот? Это ведь не он опал на постель серыми хлопьями пепла, не он.       Кожа начинает чесаться. Чешется спина, чешутся плечи и грудь, и шея. Лео переворачивает обгоревшие, почерневшие ладони. Под кожей что-то шевелится, копошится. Ужас сковывает его, и он просто смотрит, как на руках вспухают шевелящиеся бугорки. А потом он яростно скребёт их, сдирает ногтями кожу, разрывает эти бугорки, и видит белёсые, в красных разводах крови, блестящие жирные тела личинок. Он пытается вытащить их, но черви прячутся от его пальцев, вгрызаются глубже в плоть, и Лео рвёт кожу на руках, а кровь тяжело капает на пол. От боли всё горит, жжёт глаза ядовитыми слезами, по щекам стекает кислота, растворяет кожу. Лео гниёт заживо, его жрут черви, а он не может даже кричать — лёгкие наполнены личинками, он чувствует копошение внутри так, словно только лёгкие и остались от его тела. Лео кашляет кровью с белыми сгустками. Он хочет выкрикнуть имя Элиота, но в горле — только булькающие хрипы.       Он видит, как кто-то выходит за дверь. Видит чёрный сюртук, пепельные волосы, простые чёрные ножны. Лео пытается броситься вдогонку, но ноги не держат, и он тяжело оседает на пол, сползая по оконной раме и стене.       А потом кожа на всех шевелящихся бугорках одновременно лопается, личинки окрашиваются чёрным цветом и раскрывают большие сине-голубые крылья. На тонких членистых ногах бабочек кровь, но крылья у них чистого цвета. Бабочки сидят на руках Лео, на его шее, на плечах. Они раздирают ткань сорочки, пробиваясь наружу, и взлетают. Трепещет сонм крыльев, тишина наполняется мягким шелестом, и сине-голубой вихрь бьётся в окно, бьётся, бьётся. Часть бабочек падает замертво, их крылья смяты, но стекло поддаётся другим, лопается с оглушительным звоном, осыпается на пол крупными осколками, и бабочки вылетают наружу.       — Ничтожество, — слышится голос Глена. На мгновение перед глазами Лео всё меркнет, и он видит Оза. Оз весь в крови, стоит на коленях, а в руках Лео клинок Элиота. Но сознание быстро меркнет, и Лео снова один, в комнате, где на свежих простынях, пахнущих лавандой — пепел, на полу — кровь и стекло, и сам он — в ожогах и язвах, проеденных червями. Лео хочется умереть, но Глен крепко держит его сознание в клетке, не отпускает, не даёт долгожданной свободы. И Лео варится в кипятке боли.       Всё болит. Больно даже внутри. Элиот умер, его больше нет. И Лео тоже умрёт. Он сжимает в кулаки обожжённые пальцы, бьёт ими в усыпанный мелким стеклянным крошевом пол, попадает по крупному осколку, но даже не чувствует, как бритвенно острые края вспарывают ему кожу.       Он вскакивает, хватается окровавленными руками за оконную раму, втаскивает измученное тело на подоконник. Он хочет бежать — куда угодно, лишь бы прочь. Но внизу нет земли, только пропасть, полная острых камней, и он срывается вниз.       Лео открывает глаза. Вокруг — ворох свежих, пахнущих лавандой, простыней. Светит яркое утреннее солнце. Рядом — Элиот, сидит на краешке постели, на губах играет мягкая, загадочная улыбка, словно он знает что-то, чего не знает Лео.