Добрые сны

      Винсенту Найтрею не снятся дурные сны. К нему не приходят по ночам вязкие, мутные кошмары и он не просыпается от собственного крика.       Он не чувствует во сне запах застарелого пота в душном потрёпанном фургоне; не видит, как страшно напивается бородатая женщина в горькой бабьей обиде на несчастливую жизнь; не переживает вновь и вновь колотушки от самого смешного клоуна в их маленьком цирке. Ему не снятся слова «Я породила чудовище», он даже не уверен, что слышал их на самом деле.       Винсент Найтрей не страдает от бессонницы. Ему не знакомо мучительно тоскливое ожидание забытья. Винсент из той счастливой породы людей, которые всегда хорошо высыпаются и замечательно выглядят по утрам, не прикладывая к этому решительно никаких усилий.       Сны у Винсента всегда добрые, сны у Винсента сладкие и лёгкие, словно лучшие в мире пирожные. Сны тёплые, тёмные да топкие, они текут-обволакивают, они погружают в себя без остатка и проблеска.       Ему снится брат.       Всегда — брат, реже и фоном — другие. В его снах Гилберт безупречен. Винсент похож на маленького нахохлившегося воробья, столь же вял, слаб и жалок, а Гилберт — непогрешим. Гилберт большой, сильный и благородный, он укрывает брата от холода, он долго дышит на его замёрзшие руки, а Винсент доверчиво сворачивается калачиком, согревается, млеет в мучительно крепких объятиях и думает, что жить — это не так уж плохо. Ведь этот брат не может смалодушничать, этот Гилберт не видит в нём своё бремя, не порывается уйти, пока младший спит и не видит его попыток. Для этого Гилберта Винсент не лишний, для него нет никого важнее, и он никогда не думает в сердцах: «Лучше бы тебя не было. Лучше бы не было».       Эти слова Винсент говорит себе сам. Утром.       Винсенту не снятся плохие сны. Он старается не ложиться подольше, даже заполняет постель изрезанными игрушками, чтобы на ней было совсем неудобно спать в попытке оттянуть момент до последнего, прекрасно понимая, что рано или поздно он снова сдастся, уснув где-нибудь на ковре в гостиной или в коридоре.       Гилберт во сне Винсента улыбается.       Гилберт упоённо рассказывает, что однажды он подрастёт, совсем чуть-чуть подрастет и заработает много-премного денег. Так много, что они никогда не закончатся, у них всегда будет тёплый хлеб, и каша, и мясо, и даже настоящие конфеты, как в том маленьком магазинчике, куда часто заходит сам начальник городской стражи. Гилберт говорит, что он построит замок, огромный, во-о-от такой, с башнями до самого неба, с резными воротами и садом, где самые спелые, самые вкусные яблоки, и они с Винсентом будут там вместе, навсегда-навсегда, а он будет защищать Винсента от того клоуна, от грубых прохожих, от глупых обидных слов.       После таких снов легко дышится и счастливая звенящая лёгкость переполняет тело, после них слишком хочется жить, но Винсент знает, что ему нельзя так много думать о жизни. Нельзя чувствовать себя таким живым.       Винсенту не снятся дурные сны.       Ему снится поместье Найтреев. А в доме, в его комнате — Гилберт. Взрослый и красивый Гилберт, который никуда не спешит. Он не разговаривает хмуро и односложно, не приходит к нему из чувства долга и не уходит, мучимый чувством вины. Гилберт прощает ему Сабрие и его выбор. Он зажмуривается и вслепую отчаянно целует Винсента. Губы у Гилберта тёплые и слегка солёные.       Влага на щеках проснувшегося Винсента — тоже.       Винсент не знает, что такое плохой сон, но слишком хорошо представляет, что такое — страшный.       В страшном сне мир залит золотистым светом. Свет можно черпать горстями и пить из ладошек, из него можно надувать шарики, которые взлетают в глубокое чистое небо, никогда не лопаясь и не тая. В страшном сне золотой свет окружает их, маленький Винсент довольно восседает на руках у Джека Безариуса, а на коленях у Освальда таится смущённый и радостный Гилберт. В страшном сне Винсент смеётся по-настоящему.       — Меня там быть не должно, — Винсент лишает игрушечного зверя уха, сжимает, отбрасывает в сторону. Следующего кролика он режет остервенело, наносит удары не глядя, без разбору, промахиваясь, попадая по пальцам. Будто не кролика вовсе, будто мир вспарывает от набухшего болезненно раздутыми тучами склизкого неба до самых глубоких недр, чтоб из его гнилого нутра посыпались комья жирной грязи. Словно нужно любой ценой искромсать его вдоль и поперёк, хрипя, отчаиваясь, давясь горькой своей обидой и задушенными желаниями, чтобы дорваться, вправить, сделать всё таким, каким оно должно было стать.       — Если бы меня не было... — из игрушки лезет вата.       — Если меня не станет, — игрушка влетает в стену.       — Этот свет будет только для Гилберта, — шепчет Винсент, но простыни уже льнут к телу, убаюкивают, манят, обещают сладкие цветные грёзы.       — Доброй ночи, да? — Винсент взрезает край ненавистной подушки: — Вот тебе «Доброй ночи».       А через пять минут над его головой уже вьётся заботливая Соня.       Винсенту Найтрею не снится ничего дурного.       Винсент не плачет ночами.       Он улыбается во сне.       Он счастлив.