По-дружески

- Мне не нравятся мое имя. Сами отрывается от экрана смартфона, косится вправо, и, думая, что ослышался, спрашивает: - Что? - Имя. Оно мне не нравится. Хедира чувствует себя полнейшим дураком, но все равно уточняет: - Твое имя? Не нравится? Месут смотрит на него, как на умалишенного, и кивает. - А почему? - Ну оно такое... Ну не нравится оно мне. Некрасивое. - Некрасивое? - Сами уже подумывает начать поиски скрытой камеры, - С каких это пор тебя начали волновать такие мелочи? Озил опускает глаза ("ну что за привычка, сама невинность, ей богу", думает Хедира) и выдает что-то вроде "ну-я-не-знаю-просто-пришло-в-голову". Точнее Сами просто не может расслышать. Он смотрит на друга и думает, что, вроде как, рановато для кризиса среднего возраста, но все-таки решает приободрить Озила. - Эй, ну что ты к ерунде прицепился, - дружеский тычок в плечо, куда ж без него, - нормальное у тебя имя. Месут. Последнее слово Хедира чуть растягивает в слогах, прокатывает на языке, почти чувствуя сладковатый, как у лукума, привкус. Лукум ему определенно нравится, и он повторяет еще раз: - Месут. Озил ничего не отвечает, просто продолжает сидеть рядом и смотреть в пол. - И вообще, у меня имя тоже вполне обычное, не лучше и не хуже, - добавляет Хедира. - Это не так, - Озил смущенно улыбается - хотя, когда он улыбается по-другому - и еле слышно добавляет - Сами. Очень красивое имя. Сами. Озил смотрит на него из-под ресниц ("какие же длинные ресницы, как у девчонки", мелькает в голове у Хедиры), и что-то есть в его взгляде, что-то очень важное, что ускользает от тунисца, как вода сквозь решето, или как песок сквозь пальцы, или как что-нибудь еще сыпуче-текучее сквозь что-то крупноячеистое. - Почему так? - тихо спрашивает Озил. Хедира, слишком увлекшийся подбором поэтического сравнения, не успевает уточнить, что именно "так" и "почему" - Месут сам продолжает. - Почему всегда так? Либо все, либо ничего? Хедира теряет нить разговора, а Месут все так же тихо говорит, кажется, что с самим собой. - Я вот лицом не вышел, и имя не самое красивое. - Все люди так думают - что что-то в них не так, всех что-то всегда не устраивает. - Ну ты же не будешь спорить, что я далеко не эталон красоты? - Нуууу, - Хедира мнется, подбирая слова, -нет, спорить не стану. Но у тебя просто специфическая внешность, когда человек привыкает, то находит тебя очень милым. Озил приподнимает бровь, явно относясь к высказыванию Хедиры со скепсисом. Не верит, думает Сами. Но он действительно так думает. Он и вправду считает Озила милым. Хедира улыбается, и уже хочет взъерошить Месуту волосы, или прижать к себе, но вспоминает, что они не на поле, а, значит, это не уместно, и сдерживается. - Да-да, - продолжает он, - крайне милым. И вообще, где ты таких людей видел, чтобы все и сразу? Озил вновь отводит взгляд, вновь смущенно улыбается и выдает: - Тебя-то я каждый день вижу. Ты красивый. Сами молчит, он не знает, что сказать. Озил тоже молчит, и все так же продолжает улыбается чему-то своему. Считая тему закрытой, Сами возвращается к экрану смартфона, стараясь не задумываться, почему же он с таким нетерпением ждет тренировки. "...ты красивый..." *** Сами продолжает виснуть на Месуте, цепляясь за его тренировочную форму. Сам виноват, злорадно думает Хедира, нечего было рядом ошиваться. Впрочем, тот и не особо против - будто бы не замечает. Или и вправду не замечает, или просто не придает значения. Сами крепче обнимает друга и раздумывает, будет ли совсем неприлично стянуть этот дурацкий ободок с волос Озила, или все-таки не стоит, все же они не одни, команда и все такое. Команда стоит чуть поодаль и привычно закатывает глаза, всем своим видом говоря "ну сколько можно так тупить, а?". Один только Рикки доброжелательно улыбается, и весь вид Святоши говорит "мир и любовь, братья мои". Рядом стоит Криш, который прекрасно понимает, что до "мира и любви" этим двоим так же далеко, как Леванте - до победы в чемпионате. Хотя бы потому, что они сами закрывают глаза на такие очевидные вещи. Появляется Моу, и Сами крайне неохотно отцепляется от Озила. К тому тут же подходит Карим, и начинает что-то увлеченно рассказывать, активно жестикулируя. Как бы не так, думает Хедира, и всю тренировку находится рядом, и становится с ним в пару, и вообще старается не отходить далеко. Месуту нравится, когда Сами так близко, у него красивая улыбка, и он заставляет самого Озила улыбаеться чаще. Он чувствует себя защищенным, чувствует, что всегда есть кто-то, кто придет на помощь. Еще больше Озилу нравится, когда Сами его обнимает, но в этом он пока не готов признаться даже себе. *** Озил сидит у окна, уткнувшись в телефон - что поделаешь, в поездках не особо большой выбор развлечений. Он необычайно мило выглядит в этих своих больших наушниках, и Сами невольно улыбается. А затем одергивает себя, и отводит взгляд, твердо пообещав себе больше не смотреть в сторону Месута. Его хватает на пять минут и еще тридцать семь секунд, за которые он успевает придумать пару предлогов нарушить собственное обещание, самый очевидный из которых - просто посмотреть в окно. И он сдается. И смотрит. Месут полностью погружен в свои мысли, он все так же продолжает копаться в телефоне, и совсем не замечает выбившихся из-под ободка наушников прядей волос. Только иногда он машинально откидывает их с лица, пытаясь заправить за ухо, но не получается - наушники мешают. Сами неотрывно следит за движением руки Месута, одергивает себя, убеждая, что это неправильно и ненормально - засматриваться на парней, особенно учитывая, что это не просто парень, а друг. Он успевает еще много чего подумать, но когда очередная прядь волос спадает Озилу на глаза, протягивает руку и отводит ее сам, проведя подушечками пальцев по виску Месута, и успев ощутить мягкость его кожи. Месут мягко улыбается и опускает глаза, не говоря ничего. Сами так же улыбается, ругая себя последними словами. *** - Бедный Фабио, - Месут качает головой, и тычет в экран нетбука. - Что такое? - Сами заглядывает ему через плечо, но не находит ничего предосудительного. - Да опять эти шуточки про сигареты. Ну сколько можно, надоело. - Что поделаешь, толпе подавай хлеба и зрелищ. Озил пожимает плечами: - Ну, про меня же таких шуток не ходило. Летом. Ну, ты помнишь. Лето. Полуголый Месут. Сигарета. Сами помнит. - Значит, тебе повезло. - А Фабио нет? - А Фабио нет. Озил тяжело вздыхает, так, как будто это его преследуют дурацкие шутки. - Мы же публичные люди, как никак, - продолжает Хедира, - к нам интерес повышен. Общество давным-давно нарисовало себе портрет идеального Озила, и идеального Роналду, и всех других тоже, и любое отступление от этого образа, любое нарушение негласных правил воспринимается, как тяжкое преступление. - Почему? - Потому что люди понимают, что ошибались, а ошибаться никто не любит. Озил молчит некоторое время, а затем с интересом спрашивает: - Я вот думаю, если к Фабио так прицепились из-за одной жалкой сигареты, то что было бы, если бы он совершил что-нибудь аморально-асоциальное? "Аморально-асоциальное?" Сами пожимает плечами: - Публичная казнь?.. Месут молчит некоторое время, а затем смотрит на Хедиру, снизу-вверх, и говорит, осторожно подбирая слова: - Но ведь иногда оно того стоит, да? Нарушить правила? Сами убеждает себя, что Озил имел ввиду совсем не то, что сказал, и что сам Сами понял. И кивает. - Стоит. Он действительно так думает. *** Сами думает, что сходит с ума. Еще немного, и шарики за ролики зайдут, однозначно. Сами думает, что это абсолютно нечестно. Сами думает, что просто необходимо ввести дресс-код для раздевалок. Желательно паранджу. Ну или хотя бы запретить ходить в одних трусах. Последнее предложение даже в его воображении звучит совсем жалко, и он закатывает глаза, поражаясь сам себе. Действительно, сколько можно думать о всякой ерунде. Классико выиграли, чемпионство, считай, тоже в кармане. Живи и радуйся, празднуй и веселись, а не думай о всяких немцах турецкого происхождения, расхаживающих по раздевалке в одном белье. Ах да, и не пялься. Живи и радуйся. Неужели ему не холодно, невпопад думает Хедира, в очередной раз провожая взглядом Озила в трусах. Сам он только футболку стянул. Все эти фотографии на телефон, новые посты в твиттере и на фейсбуке. Бензема обнимает Месута, положив свою ладонь тому на поясницу, совершенно голую, теплую поясницу, и Месут обнимает его в ответ, и Сами чувствует, что задыхается от совершенно необоснованной ревности, на которую не имеет права, качает головой и отворачивается. Самого его Озил сегодня обнимал нечасто, и Хедира не знает - радоваться этому или плакать. Когда Месут обхватывал его руками, тесно прижимаясь разгоряченным после матча телом, обнаженная кожа соприкасалась с обнаженной кожей, обжигая, у Сами темнело в глазах, и земля уходила из-под ног, и дыхание перехватывало, и происходило еще много чудес с фейерверками. И его кожа все еще горит, она все еще ощущает чужие руки вот здесь, здесь, и, конечно же, здесь. Сами анализирует свои ощущения и решает, что все-таки радоваться. Не обнимает, и хорошо. Спокойнее будет. Но тут чьи-то руки захватывают его в кольцо, к обнаженной спине прижимается кто-то хорошо знакомый, горячий рваный выдох в плечо, и Сами решает, что с выводами он поспешил. Плакать, определенно плакать. *** Сами не спится. Он вздыхает и, наверное, в двадцатый раз переворачивает подушку, ворочается, поправляет сбитое одеяло. Некстати вспоминает чемпионат мира, как же давно это было, как Месут волновался и цеплялся за его руку, и сон пропадает совсем. Сами не задумывается, что именно он чувствует к Месуту, этот клубок эмоций слишком запутанный, слишком сложный спектр переживаний. Он не задумывается, почему так получилось. Просто чувствует. *** В раздевалке царит упадок, оно и понятно - быть так близко к цели, проиграть в полуфинале, на своем же поле. Это же Лига Чемпионов. Что может быть хуже? Много чего, думает Хедира, глядя на Месута, и тут же одергивает себя. Вот уж сейчас точно не время и не место думать о нем. Сами переводит взгляд на Икера. Его по-прежнему утешает Марсело, беспрерывно похлопывая по спине, но сразу видно - Икеру не по себе. Вот уж кого, но его точно никто не винит, он сделал все, что мог, и даже чуточку больше. Просто неудачный день. Криштиану и Кака вообще подавлены, не говоря уже о Рамосе. Их тоже можно понять - они ведь считают, что подвели всю команду. Но их тоже никто не винит, серия послематчевых пенальти - это огромная ответственность, и каждый в команде благодарен им за то, что взяли эту ответственность на себя. Краешком глаза Сами видит Озила, и больше не может бороться с самим собой - он переводит взгляд на него. Сказать, что он расстроен - значит ничего не сказать. Месут подавлен, он хмурит брови и вжимает голову в плечи, как будто ему холодно. Он встречается взглядом с Хедирой, и вот теперь Сами совсем ничего не понимает. В глазах Месута немой упрек и обида, как будто Сами должен что-то сделать, но не делает. Сами опускает взгляд. Это неприятно, неуютно и больно. Но еще больнее - это видеть его таким, понимает Сами. Сломанным, подавленным, разбитым. Хочется обнять и защитить от всего мира. Сами резко вскидывает голову. Вот именно. Обнять. Стараясь не задумываться о том, что и почему он делает, а главное, как это выглядит со стороны, Сами подходит к Месуту, сгребая его в охапку и крепко прижимая к себе. Это всего лишь дружеское объятие, убеждает он себя, не более. Жозе тоже всех обнимал, чтобы поддержать. По-дружески. Он чувствует, как Озил стискивает футболку у него на спине, слышит тихий выдох, и утыкается Месуту подбородком в макушку. По-дружески. *** Время уже глубоко за полночь, около трех часов ночи, точнее сложно разглядеть в темноте гостиной. Негромко работает телевизор - какая-то муть, что еще могут показывать ночью, и на стенах пляшут голубые отблески. Все эмоции от празднования чемпионства уже улеглись, энергия на нуле, Озил клюет носом, и пульт вот-вот выпадет у него из рук. А вот у Сами, который сидит на диване рядом с ним, сна ни в одном глазу. Месут сидит так близко, что их бедра почти соприкасаются, и контраст светлой ладони Месута на темной ткани джинсов сводит Хедиру с ума. Он невероятно сильно, просто невыносимо хочет к нему прикоснуться, но понимает, что сейчас это было бы крайне неуместным. Пульт все-таки выскальзывает из этих красивых пальцев, и звук падения оглушает. Озил резко вскидывает голову, и первое время не понимает, что произошло. - Кажется, я задремал. - Вроде того. Озил поднимает пульт и выключает телевизор. Гостиная сразу же погружается во мрак, и Сами даже радуется этому - пока глаза не привыкли к темноте, он не видит Месута, только ощущает его присутствие. - Поздно уже, - замечает он. - Ага. Оставайся у меня, нечего по ночам разъезжать. Всем надеждам Сами хоть немного спокойно поспать приходит конец. Они сидят рядом, и Хедира уже начинает различать силуэт друга в темноте, и тонкая кисть все так же белеет на фоне джинсов, и у Сами срывает тормоза. Виной тому темнота, которая скрывает все, даже правила, или эйфория победы, или еще что, но он сдвигает руку со своего колена и стискивает тонкие пальцы Месута. Тот вздрагивает, и Сами слышит рваный выдох, но руки не убирает. - А помнишь, когда мы только приехали, - почему-то шепотом спрашивает Озил, - Жозе прессе наболтал, что мы живем вместе? Сами только кивает, хотя Озил и не увидит этого. Он просто не знает, что ответить, не знает, почему его вообще спрашивают об этом, но находит это довольно волнительным. И ситуацию, и вопрос, и то, что Месут до сих пор не отнял руки. Жить вместе? Наверное, Сами бы руки на себя наложил к концу второго дня. Или к началу третьего, в лучшем случае. - Я пойду, принесу тебе подушки и плед. Озил поднимается с дивана, но неловко застывает, потому что Сами все еще держит его за руку, держит, и сам не понимает, почему не может отпустить. Месут осторожно тянет руку, но Сами дергает на себя, не успевая подумать, что и зачем он делает, и тот валится на Хедиру, поднимает голову, и замирает, не в силах пошевелиться. Сами просто смотрит перед собой, он различает глаза Месута, его лицо так близко, и кожу обдает горячим дыханием. И Сами перестает спорить с собой, он еще секунду думает, что было бы самым правильным и логичным в этой ситуации, но не успевает додумать, и целует его. *** Когда Озил коротко вздыхает и отвечает на поцелуй, у Сами начинает кружиться голова. Он закрывает глаза, но все равно видит цветные всполохи, и земля уходит из-под ног, хотя он и сидит, и это все вместе просто восхитительно. Как и то, что Месут кладет правую руку ему на затылок и зарывается пальцами в черные пряди. Левой рукой он вцепился Сами в плечо, но его все равно ведет в сторону, и Хедира поддерживает его за поясницу. Футболка Озила задралась, и ладонь легла не на белую ткань, а на горячую кожу, и вот к этому Сами оказался как-то не готов. Он замирает и просто смотрит на Озила, только сейчас понимая, что они делают. Все происходящее настолько абсурдно и нереально, но глаза Месута чуточку шальные, немного хмельные, хотя они оба не пьют, но вместе с тем и очень серьезные. Он настолько четко осознает ситуацию, что все сомнения Хедиры исчезают, не успев как следует сформироваться. Сами кладет вторую ладонь Озилу на затылок, и притягивает его к себе, вынуждая Месута сесть к себе на колени, и снова целует. На этот раз поцелуй еще более восхитителен, и Озил нетерпеливо пытается стянуть с Сами футболку. Футболка цепляется за подбородок, и Хедира негромко смеется, отрывается от Месута, снимая и его, и свою футболку, и швыряет их куда-то в сторону кофейного столика. Но его смех тут же обрывается, как только он касается обнаженной кожи. Он жадно целует Озила в шею, проводит руками по плечам, груди, спине, и задыхается от захватившей его нежности. Месут кажется ему таким хрупким, тонким, как дорогая фарфоровая кукла, к которой и дотронуться лишний раз страшно. Собственные ладони кажутся ему непропорционально огромными, такими и сломать не долго, но Месут нетерпеливо ерзает у него на коленях, и Сами очень осторожно кладет руку ему на поясницу, и запускает кончики пальцев сначала под пояс джинсов, а затем под резинку трусов. Озил резко вздыхает и с такой энергией набрасывается на Сами, которой тот просто не ожидает. Месут целует, кусает, гладит его кожу, стараясь захватить как можно больше. Сами настолько ошарашен, что приходит в себя только тогда, когда слышит звук расстегивающейся молнии, и понимает, что это он сам только что расстегнул молнию на джинсах Месута, и что его собственные джинсы давным-давно расстегнуты, и даже немного приспущены, и рука Озила легко гладит низ живота. Это новое открытие приводит Сами в совершеннейший восторг, и он обнимает Озила, закидывает его руки себе на плечи, жадно впивается поцелуем в его рот, а затем перемещает руки ниже и абсолютно бесстыдно обхватывает ягодицы Месута. Они похожи на школьников, которые впервые зажимаются в темном углу, пока никто не видит. Они тискаются, периодически смеются, задевают друг друга локтями, возятся, и в какой-то момент падают на пол, ударившись о подлокотник дивана. Хедира перекатывается, оказавшись сверху, Месут заглядывает ему в глаза так проникновенно, что он понимает, что все происходящее уже нельзя списать на дурачество, это все очень серьезно, и настолько реально, что Хедире становится немного страшно. Он целует Месута, и разум окончательно покидает его голову. Он уже ничего не осознает, что он делает и для чего. Он способен регистрировать только отдельные детали: горячее дыхание, а вот это, кажется, Месут поцарапал его, вот тут он так стиснул плечо, что наверняка на утро останутся синяки. Месут хрипло стонет и запрокидывает голову, когда Сами в него входит, и даже эти мелкие детали исчезают. Остается только физика - быстро, горячо, близко, влажно. А еще очень-очень нужно, настолько нужно, что когда все заканчивается, Сами чувствует опустошение. Сразу же возвращаются все страхи, сомнения и переживания, истязающие его все это время, но как только он поворачивает голову, видит Озила, его глаза и его улыбку, то откидывает сомнения, и вообще ни о чем не думает, тоже улыбаясь. *** Озил просыпается от яркого света, бьющего в глаза. Он жмурится, накрывается одеялом с головой, и удивляется, почему шторы в спальне не задернуты. Хотя, если уж на то пошло, он вообще не понимает, как оказался в спальне. Последнее, что он помнит, так это то, как они были внизу, с Сами и… В тот же момент все воспоминания лавиной обрушиваются на Месута, и ему становится нестерпимо жарко, он откидывает одеяло в сторону, прикладывает ладони к щекам, чувствуя, как их заливает румянец. Он просто не знает, что и как теперь делать. Ночью все казалось таким правильным, таким логичным, они оба не задумывались над происходящим, откладывая все мысли на потом, в том числе и советы здравого смысла. Что они творили… Месут краснеет еще сильнее, хотя, сильнее, казалось бы, некуда. Это было настоящим безумием, но безумием таким чертовски приятным, что он бы не променял это ни на что на свете. От одного воспоминания, как Сами его целовал, как властно прижимал к себе, к дивану, к полу, а потом еще и к стене, по коже Месута бежит дрожь, и дыхание учащается. Он делает глубокий вдох, выдох, и только после этого решается осмотреть спальню. Как и ожидалось, Сами тут нет, но Месут все равно расстроен. Он видит подушку, валяющуюся в углу комнаты, и улыбается. Эту подушку Сами отшвырнул в сторону ночью, когда они уже перебрались в спальню, подумать только, она ему помешала. Месут проводит пальцами по простыне рядом с собой и с удивлением замечает, что она все еще теплая. Мозг медленно соображает, что, должно быть, Сами встал совсем недавно, и его еще можно застать. Как только Озил понимает это, то на него сразу же накатывает оцепенение. Он просто не знает, что сказал бы сейчас Хедире, если бы увидел его. Да, ему было очень хорошо ночью, да, он давно хотел этого, но… Это как сбой в работе программы, ошибка доступа, приходится перезапускать систему. И либо все работает нормально, либо приходится вызывать мастера. Месут не знает, как теперь разговаривать с Сами, как с ним общаться. Можно ли до него дотрагиваться, как раньше, обнимать, хватать за руки, или теперь можно нечто большее? Или наоборот, нельзя даже этого? Может, Сами раскаивается, может, он уже десять раз пожалел, что пошел на поводу у эмоций? А может, и не было никаких эмоций? Поэтому он и сбежал? Месут чувствует, как начинает нестерпимо болеть голова. Эта боль зарождается в висках, медленно перетекает в затылок, и, кажется, что мозг вот-вот закипит и голова разлетится на части. Озил страдальчески стонет, и утыкается лбом в ладони. Он сидит неподвижно, решив, что так и останется на этом самом месте всю оставшуюся жизнь. Но на деле проходит всего пара минут, когда он слышит скрип открывающейся двери. Месут отрывает лицо от ладоней и видит, как в спальню заходит полуголый Сами. Он яростно вытирает волосы небольшим белым полотенцем, а его тело блестит от воды. Он был в душе, мелькает в голове у Месута, и он ругает себя последними словами за то, что накручивал себя, вместо того, чтобы просто подумать. Головная боль тут же отступает. Сами ведет себя несколько скованно, оно и понятно, он не решается открыто смотреть на Месута, то и дело опуская взгляд и неловко улыбаясь. Но все же он подходит ближе, садится на краешек кровати, и, сделав глубокий вдох, как перед прыжком с трамплина, касается кончиками пальцев руки Месута. Озил улыбается и продвигает свою ладонь чуть ближе к Сами, переплетая их пальцы. - Завтрак? – предлагает он. Сами просто кивает, и чуть крепче сжимает пальцы Месута. *** Это так странно, вроде бы и ничего не изменилось, а с другой стороны изменилось все. Они все так же проводят много времени вместе, все так же виснут друг на друге на глазах всего честного народа, но все-таки что-то появилось совершенно новое, что-то такое, от чего ухмылки одноклубников приобрели совершенно другой характер. Месут не может понять, что же именно. В голову приходит весьма однозначный, односложный ответ. Секс. Месут морщится и отмахивается от собственных мыслей, как от назойливой мухи. Так-то оно, конечно, так, но ведь не из-за этого отношение одноклубников изменилось, верно? Они же не знают. Озил на мгновение представляет, что случилось бы, если бы кто-нибудь из клуба узнал правду. Его тут же передергивает, и он обещает себе не думать об этом больше, а наоборот, постараться сохранить все в тайне. Наивный. Хотя, сам Месут до конца не знает, что же происходит между ним и Сами, что там про других говорить. Они ведь не перестали быть друзьями, да и стиль общения не сильно поменялся. Собственно говоря, вообще не поменялся. Просто теперь они друзья, которые периодически спят друг с другом. Никаких тебе поцелуев под луной, прогулок по паркам и прочей романтической лабуды. Они даже за руки не держатся, ну, если только на поле. Но ведь так и раньше было. И как все это называется? Это ведь не… Месут тут же себя одергивает. Он избегает этого слова, даже думать себе запрещает. Ему кажется, что если произнести его, даже про себя, и все происходящее развеется, как мираж, и он не хочет рисковать. Пусть уж лучше будет безымянное нечто, чем ничего. *** Сами думает, что им повезло. И играют в одном клубе, и национальная сборная одна. Что может быть лучше? Их даже поселили в одном номере. Вот только есть одно большое, просто огромное НО. Месут запретил к себе прикасаться на время чемпионата. Совсем. Говорит, чтобы не отвлекаться. Ответственность, концентрация. Сами тяжело вздыхает, отводит взгляд от потолка и смотрит в противоположный конец номера. Вон лежит, музыку слушает. В своих любимых больших наушниках. Глаза прикрыл, или задремал. Сами опускает взгляд ниже и вздыхает ну совсем уж шумно. Озил опять нацепил эту совершенно непристойную футболку с невероятно огромной горловиной. Ткань немного натянулась, и тонкие ключицы оголились. Садист. Может, и не так уж им и повезло в одном номере жить? Сами отвернулся. Кто бы мог подумать, что он возненавидит ЕВРО? - Как думаешь, Басти уже лучше? – Озил стащил наушники и отложил их вместе с плеером на прикроватную тумбочку. Сами привстал на кровати, опираясь на локти. - Я думал, ты спал. Басти? Конечно лучше, - он хмыкнул, - вон как его Лукаш утешать бросился. Теперь, небось, и не вспоминает об этой штанге, у него есть занятие поинтереснее. - Сами, перестань, - Месут закатил глаза, - ты не слышал, что люди могут просто дружить, нет? К тому же, Лукаш ведь не мог с ним сразу после финала поговорить, теперь вот наверстывает упущенное. Они просто друзья, и уже много лет. - Ага, друзья, как же. Сами откинулся обратно на подушку, а затем и вовсе отвернулся к стене, чтобы лишний раз не смотреть на Месута. Озил покачал головой. Иногда Хедира вел себя, как настоящий ребенок. - Если ты прав, и они больше, чем друзья, то чего же Лукаш сегодня рядом со мной всю тренировку ошивался? Куда же Бастиан смотрел? После продолжительного молчания, когда Месут уже был уверен, что Сами ничего не ответит, до него донеслось: - Вообще-то, это ты рядом с ним «ошивался». Озил расплылся в широкой улыбке. То, как эта фраза прозвучала, ее эмоциональный окрас, позволяло надеяться ему на нечто большее, чем секс по дружбе. *** Ну вот опять. Сами хмурится и отходит к кромке поля. Старается не смотреть, но то и дело бросает взгляд в сторону Озила. Он опять разговаривает с Лукашом. И смеется еще. Вот о чем они там разговаривают? Сами чувствует, как медленно закипает, и наклоняется к сумке с бутылками с водой. - Лам, Клозе, Гомес, да где же она??? – Хедира тихо бормочет себе под нос, когда слышит чьи-то шаги, а затем в поле зрения появляются белые бутсы. - Похоже, нас с тобой опять оставили, да? – Бастиан, - похоже, им и без нас неплохо. Они кажутся весьма… увлеченными. Сами ничего не отвечает, и продолжает искать эту чертову бутылку со своим именем. Найдя нужную, он поднимается, и сначала выплескивает немного на лицо, и только потом делает большой глоток. - Скажи, что там у вас с Месутом? Сами давится водой, и никак не может отплеваться, Швайнштайгеру даже приходится похлопать ему по спине. - Ты давай осторожнее, - заботливо советует он, - так и захлебнуться недолго. - Иди ты к черту, - хрипит, отплевавшись Сами, и отходит возвращается на поле. Хедира сидит на диванчике в холле отеля, когда к нему вновь приближается Бастиан и приземляется рядом. - Я так полагаю, это был ответ на мой вопрос? Хоть и завуалированный. Сами порывается встать, но Бастиан удерживает его на месте, положив руку ему на плечо. - Да тихо ты. Не переживай, больше никто не в курсе. Сами пораженно уставился на него, активно изображая из себя рыбку – глаза вытаращены, рот беззвучно открывается и закрывается, как будто пытается что-то сказать. - Что… что… - сипит Сами, не в силах выдавить из себя больше. - Да расслабься ты, - Швайни хлопает по спине так, что тот немного подскакивает, - я бы не догадался, если бы не мой Польди. Сами почти слышит, как из его головы уходят последние остатки разума. - То есть, ты с Лукашом тоже, да?.. – спрашивает он, и тут же мысленно хлопает себя по лбу. Сохранил все в тайне, молодец. Басти пожимает плечами. - Ну, я даже не знаю, что сказать. Раньше бы сказал с уверенностью – да, мы тоже, - он улыбается, - а сейчас, похоже, я Лукашу надоел. Ему теперь с Месутом интересно. Да и ему, похоже, тоже. Сами тут же меняется в лице. - Это не так, - он скидывает руку Басти с плеча, - не так. Поднявшись с диванчика, он направляется в номер, надеясь застать Месута там. - И как тренировка? – спрашивает он прямо с порога, не успев зайти. Месут удивленно смотрит на него, замерев с полотенцем на шее. Из душа только что, понимает Хедира, и громко сглатывает, уставившись на капли воды, стекающие с волос на обнаженную грудь Месута. - Нормально, - отвечает тот, - ты же вроде тоже был. - Был, - кивает Сами, и тут же переходит к интересующему его вопросу, - и о чем же говорили с Лукашом? - Ну, он мне рассказывал про фотошут для Арсенала, а так просто поболтали с ним. Знаешь, он ведь такой веселый, с ним так интересно, и вообще он… Месут не успевает договорить, потому что Сами выходит, громко хлопнув дверью. *** *** Сами заходит в темным номер. Как и ожидалось, Месута здесь нет. Обиделся. Не разговаривает, не смотрит в его сторону, и даже сегодня за ужином сел не с ним, а с этим подлым, высокомерным, отвратильным, приставучим хмырем. Хедира сам удивляется такому количеству весьма нелестных эпитетов, но поделать с собой ничего не может. Он чувствует себя подростком в период гормонального взрыва, когда любой выпад в его сторону воспринимается крайне остро. Может быть, в этом и проблема? Ничего такого на самом деле нет, и он высасывает проблему из пальца? Может, и не следовало так бурно реагировать? Вон, теперь с Месутом даже не поговорить, и сейчас он неизвстно где. Хотя почему неизвестно? Наверняка где-нибудь с этим подлым, высокомерным, отвратиельным, приставучим... Сами сжимает кулаки. Может, Озил и прав, что обиделся, но он сам ни за что не пойдет на попятную. В конце концов, Озил первый начал. Поздравления, Сами, ты действительно ребенок. Осталось только зареветь и заявить, что это твои игрушки и твоя песочница. Сами кивает сам себе. Пусть он ведет себя, как ребенок, но и вина Месута тут тоже есть. Гуляет? Ну и пусть себе путается неизвестно где, Хедира тоже не будет скучать. С такими мыслями Сами чуть ли не выбегает из номера и тут же налетает на Бастиана. - Ты что, следишь за мной? Весь день не отлипаешь! Швайнштангер пожимает плечами: - Мне просто скучно. Повисает неловкая пауза, и Швайни предлагает: - Может, пойдем выпьем? Хедира вопросительно выгибает бровь, и тот спешно поясняет: - Чаю. Почему бы и нет, думает Сами и кивает. - Тут весьма эммм.... Миленько, - Сами просто пытается заполнить неуютное молчание, но на небольшой веранде действительно довольно уютно. Мягкий удобный диван, на котором они расположились, парочка плетеных кресел, маленький столик и, в довершение картины, небольшой светильник из зеленого стекла, погружающий веранду в мягкий полумрак. - Да, уютно так. Уже давно стемнело, все разошлись кто куда, и когда Сами с Бастианом замолкают, стоит гулкая тишина. - Ты производишь впечатление большого и сильного завоевателя, - задумчиво произносит Басти, смотря куда-то в сторону, - Никогда бы не подумал, что ты способен так легко отступить. Что не будешь отвоевывать свое. Сами тут же чувствует прохладный вечерний ветерок, и крепче обхватывает такую неудобную маленькую чашку с горячим, обжигающим чаем. - Я бы тоже самое про тебя сказал бы, - тихо отвечает он. Некоторое время они сидят в тишине, а затем Бастиан забирает чашку из рук Сами и ставит на столик рядом со своей. Он поворачивается к Хедире и сообщает: - Так, Сами, сиди смирно. Сейчас я тебя поцелую. Сами второй раз за день вытаращивается на него, но ничего не успевает сказать, потому что Швайни сграбает его в охапку, прижимает к себе и шепчет на ухо: - Почему бы не отпплатить им той же монетой. Сами расслабляется в его объятиях, и некоторое время они сидят неподвижно. Затем Бастиан отстраняется, кладет одну руку на правое плечо Хедире, вторую - ему на шею и медленно притягивает к себе. Сами смотрит на него и пытается понять, что же не так. Глаза? Почему они голубые? Должны быть карие. И волосы светлые, а не темные. И вообще, все не так. Они одновременно качают головой и говорят хором: - Ты не он. Они улыбаются и рассаживаются в разные концы дивана. Да. Вот так вот правильно. Когда Сами заходит в номер, Месут резко подскавивает с кровати и обеспокойно смотрит на него. - Я тебя ждал. Где ты был так долго? Сами просто подходит, садится на кровати радом с Месутом и обнимает его, прижимая к себе. Он большой и сильный, а Озил такой тонкий и хрупкий, они как два кусочка мозаики. - Прости меня, - шепчет Сами Месуту куда-то в макушку, - я вел себя, как дурак. Я так ревновал тебя к Лукашу... Озил отстраняется и так тепло улыбается Сами, что тот ощущает невероятное облегчение и такую легкость, что хочется смеятся в голос. - Ты и правда дурак, - Месут проводит ладонью по щеке Хедиры, - мы же просто разговаривали. По-дружески. fin