Музыка и тишина

С тех пор, как они разорили гавани Сириона, Маглор не мог играть. Раз за разом он брал с собой арфу и шел с нею в лес, но музыка так и не приходила. Сегодняшний уход отличался от прошлых лишь тем, что на сей раз эта отлучка не ускользнула от взгляда Маэдроса, и Маглор заметил появившееся на лице брата облегчение. Как бы он сам желал ощутить это чувство! Даже подход Маглора к музыке теперь изменился: менестрель более не стремился к тому, чтобы разбить оковы тишины, заполнив ее пустоту звуками, нет, теперь он играл не для этого. Сложные в исполнении музыкальные произведения лишь позволяли певцу временно заглушить неприятные мысли, роящиеся в его разуме. «Эти мальчики не Амбаруссар». Арфа была расстроена. Прислушиваясь, Маглор регулировал натяжение струн, пока инструмент не зазвучал идеально, а затем пробежал по ним пальцами, на октаву вверх и вниз. Они с братом не в силах что-либо изменить, невозможно вернуть умерших к жизни. И теперь в утешение Маглору оставалась лишь музыка — столь сложная и замысловатая, что напоминала математику. Ее исполнение потребует всего его мастерства и не позволит отвлекаться. «Потому что даже музыка не в силах помочь, не в силах даровать покой». Скрупулезно завершив в голове все расчеты, он начал играть. Хотя с тех пор как он в последний раз прикасался к арфе, прошло уже несколько месяцев, руки Макалауре ничего не забыли. Самым большим преимуществом избранной им композиции являлось то, что даже такому умельцу, как Маглор, было почти физически невозможно удержать в уме все многочисленные ноты и изменения ритма песни. Он был вынужден делать паузы, повторять, обдумывать, и это не позволяло ему слишком сосредотачиваться на испытываемых чувствах. Очередная неверная нота напомнила менестрелю другую мелодию, и он попытался ее наиграть. Его память восстановила не все кусочки, поэтому пришлось импровизировать. Закончив, он рассмотрел получившуюся композицию целиком: ему понравилась собственная вариация. Если изменить тональность и немного замедлить, тогда… Мысль прервалась, когда он заметил краем глаза чью-то фигуру; рука потянулась к ножу в сапоге. Но это был лишь ребенок. — Элронд, — удивленно сказал он. Мальчик не отозвался. Молчание ребенка не удивило Маглора — в отличие от самого факта его присутствия здесь. Элронд не произнес ни слова с тех пор, как они отыскали его три месяца назад. По крайней мере, Маглор ни разу не слышал, чтобы он хоть что-то сказал. Он подозревал, что с Элросом мальчик все-таки разговаривает, но, возможно, что в каких размышлениях было больше надежды, чем настоящей уверенности. Лагерь был недалеко — он хорошо просматривался сквозь деревья, — вероятно, мальчик услышал музыку. И наверняка готов исчезнуть так же внезапно, как и появился. — Не уходи далеко, ладно? — сказал Маглор. — Это небезопасно. «Элронд знает об этих опасностях. Мы сами научили ребенка бояться». Нет, не думать об этом! Итак, найдена нужная тональность для… «Он, вероятно, никогда не поверит также и в то, что здесь он находится в безопасности. Мальчик не глуп...» Маглор глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Он снова коснулся струн, позволив себе наигрывать то, что захотели его пальцы. Эта песня звучала неправильно… рождающаяся под его руками мелодия была слишком быстрой, в ней слышался гнев, его арфа пела про раны и гибель. Душу Маглора переполняли эмоции, и, как только песня закончилась, он немедленно перенес их на следующую мелодию. А затем начал просто импровизировать, что было весьма опрометчиво, ибо он совершенно не доверял себе в данный момент. Он ничего не смог сыграть на похоронах Амбаруссар. Диссонанс. Маглор попытался его превозмочь, но диссонанс оказался настойчив, и несколько следующих нот тоже оказались испорчены. Менестрель пытался не обращать внимания, но диссонанс застрял у него в голове, и вся его музыка изменилась. Когда-то он писал песни о том, что шептало ему сердце, но теперь Маглор больше не смел этого делать. Он остановился, позволив нотам повиснуть в воздухе… а потом услышал. Он поднял глаза и увидел слезы на детском лице. Это совсем не было похоже на детское горе из-за разбитой коленки, или же на сердитые выкрики, которыми их регулярно одаривал Элрос. Мальчик не мигая смотрел в пустоту и судорожно всхлипывал, обхватив себя крохотными руками. — Элронд… Элронд! Иди сюда, — позвал Маглор. — Элронд, посмотри на меня. Ты в безопасности, никто тебя не обидит. Он повторил это несколько раз, но Элронд, казалось, не мог успокоиться. Маглор встал и сделал шаг к нему, но остановился в сомнении. «Он не хочет, чтобы я его утешал…» В конце концов, он все-таки подошел и взял Элронда на руки, но не ради него. Если бы он просто смотрел на страдания ребенка, то рисковал бы потерять то последнее, что еще осталось в нем от прежнего себя. Он мягко покачивал Элронда — и ради него, и ради себя, — гладя его по волосам: — Ты в безопасности. В слезах нет ничего дурного. Я не буду говорить, чтобы ты прекратил плакать. Плачь, сколько тебе нужно. Ты в безопасности. *** Он занес мальчика в палатку, и Элрос тотчас же вскочил на ноги. Увидев его слезы, Маглор вдруг понял, что не может посмотреть в глаза Элросу. В эти глаза, полные беспомощного горя и казавшиеся слишком взрослыми для шестилетнего мальчика. Он аккуратно поставил Элронда на землю, и тот направился прямиком к брату. Они вцепились друг в друга, и стало уже не совсем понятно, кто кого утешает. Элрос бросил на Маглора взгляд, полный бессильной ярости, и решительно спросил: — Что ты сделал? Но Элронд покачал головой, и Элрос притих, только из глаз потекли слезы. Маглор вышел из палатки. *** — И что, ты просто оставил их там? — спросил Маэдрос. — А что я должен был сделать? Как я мог помочь им? — возразил Маглор. Маэдрос промолчал, и Маглор оглянулся на арфу, которую принес из леса. Он давно понял, что не имеет значения, как сильно ты жаждешь кого-то спасти… потому что в большинстве случаев ты попросту не способен этого сделать. Большую часть времени жизнь просто тащит тебя вперед, подобно взбесившемуся горному потоку. Так происходит практически всегда… но временами настает час и для жестокости иного рода, и в этих случаях уже не с руки обвинять в произошедших несчастьях некую стихию. — Я подумал о Баларе, — наконец произнес Маглор. Прошло немало времени, прежде чем он смог озвучить эту мысль. Маэдрос взглянул на него, и Маглор продолжил: — Мы могли бы поручить кому-то доставить их к Кирдану. Маэдрос не стал напоминать, что изначально это была его идея: не было необходимости. Тогда Маглор и сам до конца не понимал, почему был так против этого варианта. Наверное, потому, что хотел видеть мальчиков живыми, хотел отдать некий долг, может, что-то доказать. И до сих пор хотел. Но если дети страдают, как может он удерживать их возле себя? Ведь все равно создавалось впечатление, что сыновья Феанора не могут иметь ничего общего с невинностью, так что — без разницы, отошлют ли они близнецов прочь или оставят в своем лагере… Полог приподнялся, и внутрь вошли, держась за руки, два мальчика. Под пристальным взором феанорингов Элрос расправил плечи и посмотрел прямо на Маглора: — Элронд сказал, что ты играешь лучшую музыку в мире. Маглор моргнул. Он недоверчиво взглянул на мальчика и удивился еще больше, когда тот ответил на его взгляд, посмотрев прямо в глаза. — Элронд прав, — мягко сказал Маэдрос. — Сыграешь сейчас что-нибудь? — спросил Элрос . — Да, — не успев задуматься, ответил Маглор. Элрос сел рядом с ним, потянув за собой и брата, и оба выжидающе посмотрели на арфу. Музыка прогнала тишину. К концу третьей песни Элрос положил голову на колено Маглору. Он видел слишком многое, чтобы действительно надеяться или верить, что это может обернуться чем-то хорошим. Но он знал, что пока они все же не отправят мальчиков на Балар.