Мы — призраки

Фингон погиб. Маэдрос знал об этом задолго до того, как увидел собственными глазами его мертвое тело, которое после долгих поисков он все же отыскал среди прочих мертвецов по яркому пятну знамени: синее с серебром — цвета дома Финголфина. Твари, что отняли у Фингона жизнь, втоптали его тело в грязь; враги сочли Короля столь ничтожным, что даже не удосужились перешагнуть через него, пока он умирал. Маэдрос растащил в стороны остальные трупы и бережно, очень бережно высвободил из-под них тело друга. Почти все кости Фингона были переломаны, грудь превратилась в кровавое месиво — но лицо почти не пострадало: серые глаза, высокие скулы, изгиб верхней губы, которую Маэдрос так любил целовать. Темные волосы слиплись от крови. В ночь перед тем, как их армии разошлись — одна на восток, другая на запад, — Маэдрос любовался, как Фингон тщательно заплетает в косы свою шевелюру, как золото нитей ярко блестит на фоне его бледной кожи. Феанарион покрывал поцелуями затылок и обнаженные плечи Верховного Короля, отвлекая его от дела при каждом удобном случае. Фингон смеялся — тихо, так, что этот смех не был слышен никому, кроме них двоих; потом обернулся и прильнул устами к губам Маэдроса. — Помощи от тебя не дождешься, — сказал он. — Как всегда. «Ты так прекрасен с распущенными волосами, что и не описать», — хотел сказать ему Маэдрос. Но вместо этого он произнес другое: — Извини. Пришел тут, отвлекаю тебя от королевских обязанностей… — И прекрасно отвлекаешь. Вот бы мне все время так везло, — кожа Фингона под огрубевшими пальцами Маэдроса отзывалась знакомым теплом. Они так хорошо подходили друг другу — и неудивительно: ведь они притирались много веков, пока не стали друг для друга чем-то вроде двух частей одного расколотого камня. — Но давай ты как-нибудь придешь ко мне не за пару часов до битвы? Маэдрос мог бы ответить кузену, что не может, что у него нет такого права. У него вообще не было никаких прав на Фингона, и только в ночи, подобные этой, он мог позволить себе отозваться на чувства кузена. Пламя войны выжигало из сердца былые грехи, делало Маэдроса достойным его прикосновений. Но вслух он снова произнес вовсе не то, о чем думал: — Тогда давай загоним Моргота обратно в Ангбанд. Я поцелую тебя прямо под стенами его крепости. И пусть он ошалеет от такого нахальства. Фингон в ответ улыбнулся — резкой от ожидания кровавого утра улыбкой — и потянул его обратно к кровати. Косы до самого рассвета так и остались недоплетенными. — Брат! — то был голос Маглора: охрипший, прерывистый, эхом отдающийся в скалах. — Я боялся, что ты погиб. Карантир тяжело ранен, нам надо успеть отступить прежде, чем… Маэдрос не обернулся, а Маглор не стал подходить ближе. — Ох, — произнес он. — Майтимо… — Я почувствовал, как он умирает, — бесцветно произнес Маэдрос. — Когда мы отступали. Я мог бы спасти его. — У тебя не было выбора. Наши воины полегли бы там все до единого, не сломай ты вовремя вражеский строй. Мы бы все погибли. — Да, — только и ответил Маэдрос. Маглор ничего не добавил. Ему было нечего сказать: любые слова перед лицом такого горя стали бы пустым сотрясением воздуха. Дома Феанора и Финголфина были разбиты, а их поверженные, истрепанные знамена — втоптаны в грязь. Войска, которое не испугалось гнева Валар, которое одолело враждебные всему живому льды Хэлкараксе, больше не существовало. Фингон погиб. Маэдрос не владел силами, подвластными Лютиен; это любимица Илуватара могла даже саму смерть сделать менее горькой — он же если и сумел бы чем-нибудь тронуть сердце Валы, так разве что песней скорби. Он слишком хорошо помнил, каким мягким и сладким сделался голос Моргота, когда тот узнал, что сыновья Феанора не могут угаснуть от горя. Как враг его отца наклонил голову так, чтобы их взгляды встретились, и шепнул ему голосом, услышав который, содрогнулась бы даже Варда на далеком престоле: — Ах, дитя, маленький воин, ты боишься меня? Маэдрос ему не ответил. Моргот, протянув руку, аккуратно отвел прядь медных волос от разбитого лица нолдо. — Не стоит. Ведь у тебя, как я вижу, нет духа, который можно сломить, а потому все раны, причиняемые твой плоти — так, ерунда. Разве я не научился жестокости от моего брата Сулимо? Или, может, владыка Мандос сможет сказать, что в нем больше сострадания, чем во мне? Его губы искривила мрачно-отстраненная улыбка: — О, они могут показать, что значит быть беспомощным. Эту науку они преподают так, как мне и не снилось. Моргот неплохо преподал ему эту науку — но, похоже, и доля истины в его словах тоже была, потому что даже на Тангородриме Маэдрос не ощущал себя совершенно беспомощным. Он чувствовал там отчаяние, стыд, ту пылающую белым пламенем ярость, что повергла в безумие его отца, но он никогда не был настолько… опустошенным. Все чувства словно исчезли. Страх и нежелание верить в случившееся уступили место пустоте. Если бы не тяжесть, прижимавшая его к земле, он бы, может, поднялся к небу, рассыпавшись облаком пепла, парящим в пропитанном запахом смертью воздухе. Совсем как отец. Как десятки тысяч трупов на поле, что в безмолвии и неподвижности ожидают погребального костра. Маэдрос успел привыкнуть к этому зрелищу и теперь легко представил себе, как трещит и плюется подкожным жиром сгорающая плоть, как рассыпаются обугленные кости… и оранжевые блики, мерцающие на темной воде, и крик Амбаруссы — такой долгий, страшно долгий… Как давно это было... Странно, что он вспомнил об этом сейчас, когда у него на руках лежит тело Фингона, одежда промокла от крови, а за плечом плачет Маглор. Может, как раз потому и вспомнилось: Маглор не плакал с Лосгара. Брат всегда только пел, стоя с сухими глазами рядом с погребальными кострами и зарезанными детьми. Но теперь он содрогался в рыданиях, по его грязному лицу текли слезы, он обхватил себя руками, словно пытаясь закрыться от давно пропущенного удара. Да, нельзя было и представить худшего удара, чем этот: полный разгром. Теперь ещё сотню лет Моргот сможет творить, что ему заблагорассудится, поодиночке истребляя оставшихся без поддержки лордов и оторванные друг от друга поселения. Может, когда он наложит лапу на все эти земли от Виньямара до Белегоста, Валар наконец будут удовлетворены. Может, весь Белерианд, кровь сотен тысяч эльфов, а также людей и гномов, которые никогда даже не ступали на белые берега Валинора — может, все это станет наконец достаточной расплатой за преступления Феанора? Маэдрос поцеловал Фингона — так осторожно, словно его друг всего лишь спал, и слишком резкое прикосновение могло его разбудить. — Прости, — проговорил он, склонившись над телом возлюбленного. Со времен Тангородрима он не был так близок к тому, чтобы молить Валар о милости. В то время он думал, что они проявили милосердие, позволив спасти ему жизнь. Но Моргот был прав. Может, они оставили его в живых лишь затем, чтобы он дожил до этого мига? Чтобы узнал, что бывают муки ещё горшие, чем те, что довелось ему вынести в подземельях Ангбанда? Если и так, зря они это сделали: ведь у него теперь не было ни души, что могла бы почувствовать горе, ни сердца, что могло бы разбиться. Одна лишь беспомощность, лютейшая беспомощность — и ничего кроме. Фингон погиб, и эта потеря затмевала собой все остальные.