Солнце

Солнечные лучи, попадая на рану, неприятно жгли, оставляя после себя покраснения, однако приносили облегчение. Почему поток света так влиял на его организм, Леви понять не мог, только всегда помнил об этом – поранился, нужно солнце. Вероятно, за жизнь в нижнем городе, где лекарства были такой же редкостью, как и чистая вода, приходилось привыкать к самому доступному, но не менее редкому – а именно, выходить наверх и греть рану. Так и повелось – Леви старался как можно незаметнее поворачивать и «облучать» раны. Не то опасался Ханджи: эта пристукнутая сразу же налетит с вопросами или будет бегать с целым рядом инструментов, ведь с каких это пор он стал приверженцем бабушкиных методов? Еще бы и картофельную шелуху на ожог прикладывал! А не то просто не хотел, чтобы хоть кто-то знал, что ему тоже больно. В душе же света не было в помине, ну, или он просто не помнил те времена. И поэтому все душевные раны нестерпимо жгли, кровоточили, а некоторые, наспех зашитые грубой нитью, оставляли после себя уродливые шрамы в памяти, временами подкидывая зловещие картинки из прошлого. Солнце просто не попадало в душу человека, о существовании которого все Боги забыли с самого первого его дня, и не вспоминали. Так было. Было, вплоть до ее появления. Петра Ралл словно сделана из света – начиная от рыжих волос и янтарных глаз, и заканчивая теплотой, которая она может безвозмездно дать всем вокруг. И даже Леви, чье счастье было мертво с незапамятных времен, при встрече с ней, захотел обогреть руки или взять хотя бы одну искру. Когда именно, под суровой и тяжелой маской Петра увидела человека, живого и с эмоциями, она не помнила, но, пожалуй, это был их первый разговор, продлившийся больше часа, после которого в бездонных серых льдинах, Ралл разглядела не менее бездонные, но такие прекрасные глаза, за которыми скрывается много, даже слишком много всего. Ривай тогда хмурился, молчал, и на все вопросы просто поднимал глаза, или молчал, не меняя лица, но не прогонял, не просил помолчать и даже не ушел сам в гордом молчании. А в конце, когда Петра, уже потеряв всякую надежду на контакт, уходила, он тихо произнес «Спасибо», но она услышала это. Услышала, и пришла через пару дней, а еще через месяц Ривай стал уже кивать, отвечать или спрашивать что-то про нее. She seemed dressed in all of me Казалось, она переселилась в моё тело Stretched across my shame И испытала мой стыд, All the torment and the pain Страдания и боль, Leaked through and covered me Она насквозь пропитала и обволокла меня собой. И, казалось, она понимала его без слов. Понимала, когда приходить не стоит, смотрела на него так, как будто знает его тысячу лет. I'd do anything to have her to myself Я бы отдал всё, чтобы заполучить её, Just to have her for myself Чтобы заполучить её. Now I don't know what to do Я не знаю, что делать, I don't know what to do Я не знаю, что делать, When she makes me sad Когда она печалит меня. А сам Леви, в своих заботах, упустил тот момент, когда ее приход стал необходим. Нет, он не был социопатом: просто был замкнутым, и не любил людскую тупость, а поскольку большинство было именно такими, создавалось впечатление его ненависти к остальным. Но именно ее отсутствием заставляло испытывать что-то далекое, забытое еще в детстве. Петра всегда приходила, рано или поздно приходила, и иногда уже позволяла себе обращаться к нему на «ты», хотя он сам и просил этого, а она долго сопротивлялась. Иногда за разговорами, она засыпала на диване, и Леви укрывал ее пледом, дописывая отчет, и потом просил ее отнести его Ирвину, как только проснется. She is everything to me Она для меня всё, The unrequited dream Недостижимая мечта, A song that no one sings Забытая песня, The unattainable Недосягаемая… Да черт возьми! Леви спал с ней. И это уже было точно размыто: то ли она черес чур осмелела, то ли его природа взяла верх. Но в любом случае, когда это теплое солнце лежало подле него и мирно сопело, он чувствовал себя явно живее. И уродливые шрамы рядом с ней становились меньше, и чувствовал он себя лучше. Даже Ханджи, которая в своих экспериментах была по локоть и не заботилась даже о себе, в один прекрасный день сказал ему, мол стал менее злобным и ехидным. А от нее, это чуть ли не дифирамба. She's a myth that I have to believe in Она – миф, в который я вынужден верить. All I need to make it real is one more reason Всё, что мне нужно для осуществления мечты, это ещё одно оправдание… И так было вплоть до этого проклятого дня. Вплоть до того, как эта треклятая нашивка оказалась в его руке, и как ее маленькое тело было брошено под ноги несоизмеримо большой твари. И как солнце, отблескивая в ее волосах, навсегда погасло. Не для всех, но для младшего сержанта уж точно. But I won't let this build up inside of me Но я не позволю этому чувству овладеть мной… I won't let this build up inside of me Я не позволю этому чувству овладеть мной… И после этого пришло отчаянье – стало совсем невмоготу – не хватало всего, что связанно с ней. Не было солнца даже в самый яркий день, не было тепла даже у камина, и не было больше счастья. Да и никогда его у Леви не было, - просто Петра делилась с ним своим большим. I catch in my throat Я вцепляюсь себе в горло Choke И душу себя, Torn into pieces Разрываемый на части… I won't - No Я не хочу, нет, I don't want to be this Я не хочу быть таким… И Леви старательно плывет по жизни – не захлебывается больше, не держится за ветки около реки, но и не барахтается всему наперерез – плывет по течению с плотно сцепленными зубами, не забывая при этом равномерно дышать и стараться существовать. Ибо жизнь умерла вместе с ней, там, в лесу Гигантских деревьев. Умерла, вместе с ее потухшим солнцем и вместе с надеждой на будущее, пусть и не светлое, полное горестей, но она отчаянно хотела в любом случае остаться с ним. Даже пускай в желудке титана, или на эшафоте, но она не хотела представлять свое будущее без него. А ему осталось просто существовать. She isn't real (I won't let this build up inside of me) Она ненастоящая (Я не позволю этому чувству овладеть мной) I can't make her real (I won't let this build up inside of me) Я не могу сделать её явью (Я не позволю этому чувству овладеть мной) Существовать, вместе с мглой в сердце и с суровыми, толстыми нитками, которыми нужно будет снова на живую штопать. Только вот эта рана не заживет никогда. И солнечным светом он никогда не будет лечиться. Солнце умерло в тот день.