НЕ СКАЗКА О ПТИЦЕ В НЕВОЛЕ

      Мне кажется, что за всю ночь я так и не сомкнул глаз: лежал на полу и, дрожа всем телом, слушал сдавленные рыдания Китнисс. Я смутно помню, как в отчаянье обнял ее голые ноги. Она не оттолкнула.       Открыв глаза, обнаруживаю себя прижатым лицом к ее острым коленкам. Мои руки крепко держат лодыжки Китнисс, а ее пальцы запутались у меня в волосах. Несмело шевелюсь, решая, что все еще сплю, и боясь спугнуть видение. Бок, на котором я лежу, занемел от неудобной позы, а Китнисс, оказывается, накрыла «нас» одеялом. Сон охотницы всегда чуткий, и от моего движения она открывает глаза, а, едва поняв, что я не сплю, сразу же убирает руку и отстраняется.       – Извини, – говорю я, и Китнисс, пряча взгляд, кивает.        Она молчит и не смотрит на меня, когда я отхожу, чтобы одеться: из вещей у меня только серые бесформенные штаны и белье, которое выдают в те редкие разы, когда позволяют умыться.       Бросив взгляд через стекло, я понимаю, что вся одежда Китнисс осталась в другой камере, да и та совершенно испорчена – порвана или разрезана ножом. Оборачиваюсь, перехватывая ее взгляд. Китнисс смотрит туда же, и, вероятно, наши мысли схожи, потому что она привстает и пытается завернуться в одеяло, закрепив его над грудью.       – Наверное, они выдадут тебе рубашку, – говорю я, вспоминая, что Джоанне и Энни после умывания полагалось по новой бесформенной, но чистой длинной рубашке.       Китнисс безразлично пожимает плечами и, похоже, не знает, что делать, как себя вести. Быстро сгребаю в сторону простынь, освобождая ей место на койке.       – Только не садись снова на пол, – тороплюсь сказать я. – Можешь занимать весь лежак... Я тебя не трону.       На мгновение наши взгляды встречаются, и мне мерещится, что щеки Китнисс становятся пунцовыми; в клетке полумрак, так что я плохо вижу даже ее лицо, не то чтобы судить о его цвете.       Она присаживается сначала на самый край, потом как будто смелеет и садится уже нормально.       Не разговариваем. Я не нахожу слов, чтобы выразить, как мне жаль... Или не жаль?       У меня ведь не было выбора. Если бы я нашел другой способ спасти ее, я бы и пальцем к ней не прикоснулся, однако все вышло, как вышло.       – Знаешь, мне очень жаль, Китнисс…       Пытаюсь подобрать слова, но выходит плохо. Ей не понравится то, что я скажу.       – Я, правда, не хотел, чтобы наш первый раз был таким. То есть... твой, не обязательно со мной... Ах, черт!..       Отхожу к стеклу и застываю взглядом на центре зала: там, на столе, лежит неприметная на первый взгляд штука – небольшой, чуть раскрытый металлический цветок, щедро украшенный витиеватым рисунком. С первого взгляда понятно: работа настоящего мастера. Садиста. Стоит цветку коснуться твоей кожи, он захлопывает свои лепестки, сжимаясь и прикусывая твою плоть, небольшой кусок. Неприятно, но можно терпеть. Настоящая боль приходит потом, когда один из охранников начинает поворачивать закрытый бутон, а зажатая в нем кожа натягивается, скручивается... и, смешиваясь с твоим беспомощным воплем, рвется...       Жмурюсь, стараясь отогнать от себя воспоминания. Странно, но я бы хотел повернуть время вспять: тогда было больно только моему телу, сейчас же Люцифер нашел способ, как разорвать мне душу.       Резко поворачиваюсь к Китнисс.       – Если для того, чтобы спасти твою жизнь, надо будет сделать это снова – я сделаю, – отрывисто говорю я.       Она вскидывает голову, прожигая меня гневным взглядом, и теперь я уверен, что ее щеки пылают.       – Снова изнасилуешь меня? – обиженно спрашивает она.       Злюсь. Подхожу ближе, встряхивая ее за плечи.       – Если понадобится, да!       Китнисс фыркает, а я распаляюсь все больше.       – Ненавидь меня, презирай! Но я не позволю, чтобы эти скоты прикасались к твоему телу! – выпаливаю я. – Думаешь, их будут заботить твои ощущения? Или, может, надеешься, что они не изобьют тебя после или во время «этого»? Они животные, Китнисс! Я много дней слушаю вопли Джоанны! Только ты – не она… Ты сломаешься, ты… погибнешь…       Китнисс громко выдыхает, и ее брови сходятся на переносице. Мне кажется, что сейчас она наговорит мне гадостей, но вместо этого Китнисс отворачивается, дергая плечами и стараясь скинуть с себя мои руки. Отпускаю ее, и она сразу пересаживается в сторону, изредка бросая на меня непонятные взгляды.       Койка достаточно широкая, так что я позволяю себе лечь рядом с ней: моя голова возле ее ног, а руку я закладываю вместо подушки и прикрываю глаза. Сейчас только утро и, если уже привычная схема жизни в темницах не изменится из-за появления Китнисс, то до вечера нас никто не тронет.       Пытаюсь задремать, но сон не идет. Ворочаюсь, не находя удобного положения: спину тянет от ночного сна в скрюченном состоянии. И есть кое-что еще: не могу отделаться от мысли, что Китнисс наблюдает за мной. Выжидаю немного и распахиваю глаза. Серый взгляд ее глаз действительно застрял на мне: скорее всего она решила, что я сплю, иначе бы так не растерялась. Только зачем ей вообще наблюдать за мной спящим?       – Если хочешь высказать, какая я сволочь, давай, – предлагаю я, – облегчи душу.       Китнисс покусывает губы и молчит, скользит взглядом по моему телу: я почти чувствую невидимые прикосновения к шее, груди, животу... Добравшись до края штанов, Китнисс хмурится, и ее взгляд устремляется выше, замечая, наконец, язвы на моем предплечье. Я вздрагиваю, когда ее холодные пальцы касаются воспаленной кожи вокруг.       – Гноится...– тихо говорит Китнисс.       Не знаю, как это выглядит со стороны, но то, что я могу рассмотреть сам, это вздувшиеся желто-красные и постоянно влажные раны. Китнисс проводит пальцами вдоль моей руки, и я покрываюсь мурашками – ворованные секунды ласки, которые она дарит мне, так неожиданны и драгоценны, что я зажмуриваюсь, стараясь запомнить их. Легкое прикосновение самыми кончиками ее ногтей, стремящееся вниз: локоть, запястье, тыльная сторона руки. Китнисс накрывает своей ладонью мою руку, и я растопыриваю пальцы: она тут же пользуется этим, сплетая наши кисти. Я крепко-крепко сжимаю ее руку, боясь что она отдернет ее, но этого не происходит. Секунда, минута, две…       – Пит? — шепчет она.       Открываю глаза, показывая, что слышу.       – Я... не ненавижу тебя…       Ее слова – словно ласковые поцелуи бабочки, оставленные на моей душе, которая ищет и отчаянно цепляется за любое проявление небезразличия Китнисс. Большим пальцем поглаживаю ее руку, накрывающую мою.       – Я знаю, ты пытался спасти меня... снова.       На ее ресницах дрожат маленькие капли будущих слез. Тянусь к лицу Китнисс свободной рукой и смахиваю маленькие росинки.       – Ты сильная, Китнисс, не плачь...       Она качает головой.       – Нет, Пит, я слабая, – ее голос полон уверенности, – когда я оказалась в Тринадцатом – одна, совсем одна, – я поняла, что я слабая. Сноу забрал у меня единственное, что придавало мне сил. Он знал. Он понял, понял даже раньше, чем я сама...       Я не дышу, боясь, но страстно желая поверить ее словам.       – Ты был моей силой!       Тяжелый выдох, наверное, мой. Смелею, глажу ее по щеке.       – Китнисс...       – Нет, Пит! Сноу забрал тебя, потому что хотел сделать меня слабой... Но я всегда такой была! Люди ошиблись, когда пошли за мной, им надо было выбрать не меня...       Приподнимаюсь на локте и тянусь к ней, желая обнять, но Китнисс резко выставляет между нами руку.       – Не надо, – отворачивается, – я не могу...       Замираю где-то в полпути к ней, не решаюсь настаивать.       – Я не могу не думать о том, что ты...       Китнисс пытается отодвинуться, но я не пускаю, перехватывая ее коленки.       – Прости меня... – шепчу я, а она награждает меня виноватым и грустным взглядом.       – Я переживу это... наверно. Но пока не могу.       – Хорошо, – соглашаюсь, целуя ее руки. – Хорошо...       Несколько часов проходят в тишине. Я так и лежу возле Китнисс. Она не прогоняет, но и не желает приласкать. Я вспоминаю наши ночи, когда мы жались друг к другу, спасаясь от кошмаров: сейчас нам снова страшно, только кошмары перестали быть снами – они реальны как никогда.       Где-то ближе к вечеру из коридора заявляется отряд из пяти охранников: Китнисс испуганно сжимается, но я пытаюсь ее успокоить.       – Вероятно, нас отправят умываться, – предполагаю я.       И действительно, всех пленников выпускают из камер и под бдительным присмотром отправляют в душевую. Она тут общая: большое помещение, полностью выложенное белой плиткой, которая местами треснула или вообще отвалилась. По периметру с потолка стекает вода – не слишком теплая, но и это кажется манной небесной.       Меня с Китнисс, Джоанну, Энни и парня без имени заводят в комнату и сообщают, что на все про все у нас минут пятнадцать, не больше, – потом придется вернуться в камеры. Джоанна, не дожидаясь остальных, быстро скидывает свою нехитрую одежку и встает под воду. Я тоже раздеваюсь, хотя опасливо поглядываю на Китнисс: остальных я не стесняюсь, но она… после того как… Однако Китнисс как будто не обращает на меня внимания и во все глаза смотрит на Джоанну. А зрелище не для слабонервных: гладко выбритый череп, опухшее лицо, а тело… Победительница из седьмого буквально вся покрыта коростами и синяками. На ее шее и груди темно-коричневые отпечатки мужских рук.       – Чего пялишься, Сойка? – бурчит Джоанна, не оборачиваясь. – Радуйся, что до тебя пока не добрались.       Китнисс вспыхивает и опускает голову.       Легко касаюсь ее плеча, привлекая внимание:       – Надо успеть умыться. Они не часто нас этим балуют.       Она с опаской оглядывается на остальных: Энни и безымянный уже разделись и намыливают свои тела, стараясь отскрести засохшую кровь. Никто не стесняется – каждый из нас знает вопли друг друга, знает, какие кошмары преследуют изо дня в день… Да и стеснение для тех, кому есть, что терять, а мы, скорее всего, в ближайшее время умрем, тогда какой смысл?       Китнисс медлит, но все-таки развязывает одеяло и, стыдливо прикрываясь ладонями, движется в сторону водной стены. Я замечаю, как наши товарищи по несчастью намеренно не смотрят на Китнисс, проявляя уважение к ее растерянности, и благодарен им за это.       Тру свое тело, пытаясь отмыть недельную грязь: кожа горит огнем, раны саднят. Выворачиваю руку в тщетной попытке дотянуться до спины, но недавно вывернутый сустав не позволяет. Вздрагиваю, ощущая несмелое, легкое прикосновение возле лопаток. Удивленно оборачиваюсь, перехватывая напряженный взгляд серых глаз.       – Я могу помочь, – говорит Китнисс. – У тебя там кровь…       Я протягиваю ей свою мочалку, и она принимает ее, стараясь, чтобы наши пальцы не соприкоснулись.       Китнисс аккуратно моет мою спину, водя мочалкой вдоль позвоночника, но, когда она доходит до места едва поджившего ожога возле поясницы, я получаю порцию ее настоящих прикосновений – заботливые пальцы ласково протирают больную кожу.       – Все, – говорит Китнисс из-за спины, протягивая мне руку с мочалкой.       – Тебе самой помочь?       Пару секунд Китнисс молчит, размышляя, но все-таки отказывается.       После умывания всем выдают чистую одежду: мне и безымянному белье и штаны, а девушкам длинные мешковатые рубахи. Китнисс с явным облегчением прикрывает свою наготу, и, хотя за все время купания я старательно избегал смотреть на ее обнаженное тело, сейчас все-таки успеваю заметить синяк на правой груди – следы лап одного из охранников.       Переживаю, что по возвращению в камеры нас с Китнисс разлучат, но, похоже, что распоряжений на этот счет не было, так что и ее, и меня снова запирают вместе. Она устраивается на краю койки, как воробушек на насесте, и, поджав колени к груди, замирает, уставившись в одну точку. Мы думаем об одном и том же?.. Время безжалостно, и с каждым мгновением приближает визит Люцифера и сотоварищей.       Китнисс различает их шаги раньше моего: она вся обращается в слух, сперва вытягивая шею, чтобы убедиться, что ей не померещилось, а потом буквально втягивает голову между плеч, прикрывая глаза.       Из вчерашних охранников один сменился: сегодня Антониуса сопровождает Сэм и какой-то тощий длинный мужчина.       Люцифер проходит в центр зала, и я знаю, что взгляды всех пленников прикованы к нему.       – Привет, пупсики, – улыбаясь, говорит он. – Я скучал по вам!       Джоанна брезгливо морщится, а Люцифер тянет руку к столу со своими «игрушками». Недолго думая, он выбирает толстый кусок резины и поворачивается к девушке:       – А это, лысая, для тебя. Отхожу тебя сегодня по полной программе.       Я вижу, что Китнисс дрожит от волнения, и, обняв ее за плечи, притягиваю к себе. Она покорно прячет лицо у меня на груди, однако это не укрывается от взгляда Антониуса.       – Голубки! – тянет он. – Не начинайте без нас! Вы сегодня на сладкое!       Сэм заходится в приступе гнусного смеха, а я чувствую, как спина Китнисс, которую я глажу двумя руками, становится буквально каменной от напряжения.       Первой достается, как обычно, Энни. Люцифер никуда не спешит и позволяет нам в полной мере насладиться криками избиваемой девушки.       Парень из второй камеры проходит испытание огнем и довольно быстро вырубается от боли.       Джоанну колотят тем самым куском резины, который выбрал и продемонстрировал Антониус. Пару раз мне приходилось на себе испытывать, насколько это больно: синяков не остается, но вот агония длится, даже когда все уже заканчивается; побои дубинками куда менее болезненны.       Джоанну не насилуют. И радость за подругу по несчастью для меня отравлена страхом за девушку, которую я сжимаю в руках. Стать десертом на ужине извращенцев – пытка похлеще прижигания раскаленным металлом.       Китнисс не смотрит, когда Люцифер и два охранника подходят к двери моей камеры. А вот я слежу за каждым их движением. Я отлично знаю, что палка в руках Сэма бьет электрическим током, а тонкий шнур, который Антониус сжимает в ладони, больно прижигает кожу, срезая верхний слой.       Стоит клетке открыться, я пересаживаю Китнисс так, что она оказывается за моей спиной.       – Заждались? – виновато спрашивает Люцифер. – Я торопился, как мог.       Игнорируя утреннее разногласия, Китнисс ищет у меня защиты, стараясь скрыться от враждебных глаз.       – Ну что ты, куколка, не стесняйся нас, – шутит Сэм. – Мы вчера уже всю тебя видели, чего ж теперь мяться?       Заведя руки за спину, я пытаюсь обнять Китнисс и чувствую, как она дрожит.       – Иди сюда, – командует Люцифер.       Китнисс не двигается.       – Люблю строптивых девок, – рассуждает Антониус. – Что может быть лучше, чем выдрать когти кошке, которая считала, что может исцарапать твою руку?       Его помощники ржут, а я чувствую, что в камере становится жарко.       – Антониус, не трогай ее, – говорю я, вставая на ноги.       Люцифер смиряет меня ехидным взглядом.       – Но мы с парнями еще не собирались по домам.       – Если ты хочешь кого-то избить, давай меня, – отчаянно предлагаю я.       Антониус хмурится, делает вид что размышляет.       – Избить? Нет… Я собирался кого-нибудь трахнуть, а не избить, хотя… А давай, Мелларк! – внезапно говорит он. – Задница у тебя тоже ничего. Снимай штаны и становись раком!       Кровь приливает к лицу, обжигая щеки.       Дыхание сбивается.       – Что??       Охранники переглядываются, подмигивая друг другу.       – Ты слышал, Мелларк. Становись к девке передом, ко мне задом.       Нет.       Нет, нет.       Я. Не. Могу.       Даже. Ради. Китнисс.       Не. Могу.       Отчаянно хлопаю ресницами и стараюсь захватить как можно больше воздуха. Кислорода не хватает.       Они не шутят.       Чувствую, как Китнисс отстраняется – ее руки больше не касаются моей спины.       В камере так жарко, что начинает сдавливать легкие.       И тихо. Очень тихо. Я вижу, как шевелятся губы охранников, и логика подсказывает, что они смеются, но я не слышу их. Я оглушен громоподобным стуком собственного сердца. Бешеный ритм пульсирующей крови, вызывает дрожь во всем теле.       Не могу. Даже ради Китнисс?       – Парни, бросим монетку, кто лишит зад Мелларка девственности? – пробивается в мое сознание гнусавый голос третьего охранника.       Теперь меня попеременно бросает то в жар, то в холод.       – Я бы с большим удовольствие трахнул Сойку, – рассуждает Сэм.       Антониус не согласен.       – Мы же за справедливость, – вступается Люцифер. – Дай парню сделать выбор, чей попец сегодня в игре: его или его подружки?       Господи. Ради Китнисс?       Я различаю глухие всхлипывания у себя за спиной, но не решаюсь обернуться.       Я или Китнисс?       А спасет ли это Китнисс? Что им мешает поиздеваться сначала надо мной, а потом над ней?       – Че тянем, Мелларк? – гаркает Антониус. – Мы заждались, – он проводит рукой по своему паху и, высунув язык, облизывается, глядя прямо на меня.       Понимаю, что меня сейчас вырвет, но пытаюсь побороть рефлексы.       – Короче, становись в позу, – командует третий охранник и, резко приблизившись, с силой толкает меня в плечо.       Оказывается, мое тело почти окоченело – я не могу сбалансировать удар и, пошатнувшись, падаю на четвереньки. Кто-то из охраны награждает меня увесистым пинком сбоку в живот. Скрючиваюсь от боли, позволяю отчаянному стону сорваться с губ.       Китнисс всхлипывает и кидается ко мне, стараясь обнять. Ее теплые ладони накрывают мои плечи, и она притягивает мою голову к себе, так что та оказывается лежащей у нее на коленях.       – А куколка-то переживает за Мелларка, – говорит Антониус.       Он поворачивается к своим парням, они что-то обсуждают, посмеиваясь, и я знаю, что ничего хорошего их совещание не принесет.       Придя к какому-то решению, охранники снова обращают свое внимание на нас с Китнисс.       – Мелларк, подъем, хватит валяться.       Китнисс неуверенно разжимает руки, давая возможность мне выполнить приказ. Я встаю на ноги, и она пытается подняться следом, но у Люцифера другие планы.       – Тебя, куколка, я попрошу остаться как есть.       Мы с Китнисс обмениваемся удивленными взглядами, не понимая к чему все идет.       – Раз уж мы выяснили, что ты потеряла невинность по нашей вине, – произносит Сэм, – то с нас обучение тебя премудростям любви.       «Неужели снова?» – думаю я.       Хотя на что я надеялся? Что они просто уйдут?       Китнисс смотрит на них затравленными глазами, оставаясь сидеть на коленках.       – Приласкай его, – командует Сэм.       Китнисс бросает на меня непонимающий взгляд.       – Сними с него штаны и поработай ротиком, милая.       Глаза Китнисс расширяются от ужаса, а щеки покрываются бардовым заревом.       Она не сделает этого, мы оба это знаем.       Охрана, видимо, тоже знает, потому что Сэм решает дать Китнисс дополнительную мотивацию: посмеиваясь, он приближается к ней, сверкая электрическими вспышками на конце своей палки. Я не успеваю предупредить ее, когда оружие касается тонкой оголенной шеи. Китнисс вскрикивает, отшатываясь в сторону, и выходит, что она подается на меня, рефлекторно хватаясь за ткань моих штанов.       – Куколка, не зли дядю Сэма, – предупреждает Антониус, – он ведь может эту палку тебе и между ног засунуть. Не хочется поджарить тебя «там», – посмеивается он, – если только ты будешь настаивать на этом.       Лицо Китнисс находится ровно напротив моего паха, она не поднимает головы, но я буквально чувствую обреченность и отчаянье, волнами исходящее от нее. Сэм, похоже, раздражается ее упорством и награждает новым ударом тока. Китнисс всхлипывает, я вижу сверху, что она закусила губы, стараясь не сорваться на плачь, но остается недвижимой.       – Соси, сука.       Она стискивает ткань моих штанов в кулаки, но не пробует раздеть меня, а наоборот, собрав волю в кулак, говорит упрямое:       – Нет.       Я стою как истукан, опасаясь испортить все еще больше.       Обвожу взглядом камеру. Я знаю каждый ее закуток, но снова всматриваюсь: а вдруг где-то появилась дверь, которую я не замечал ранее? Надежда, глупая надежда, которая... Неожиданно в районе сердце вспыхивает огонь. Я охаю, опуская взгляд, и запоздало соображаю, что Люцифер пустил в ход шнур. Короткие, но болезненные укусы сыпятся один за другим, и небольшие фрагменты кожи срезает с плеч и около ключицы, оставляя покрытые сукровицей ранки. Я остаюсь на месте, пытаясь не отступить перед лицом опасности, но мир вокруг заполняет громкая мольба Китнисс:       – Не бейте его… Пожалуйста…       Охранники довольно переглядываются, понимая, что брешь в обороне Китнисс пробита. Ее внутренняя стена дрогнула.       Удары прекращаются, и я чувствую, как Китнисс упирается лбом мне в бедро, пряча залитое слезами лицо. Непроизвольно глажу ее по волосам в тщетной попытке успокоить, но делаю только хуже – она дергается, скидывая мою ладонь, и, сверкнув глазами, яростно пытается стянуть с меня штаны. Ее ногти царапают мою кожу на талии, но это ничто по сравнению с тем, какие рваные раны остаются на моем сердце с каждым открывающимся сантиметром кожи.       Едва Китнисс достигает цели, я остаюсь перед ней со спущенными до колен штанами и бельем. Она в упор смотрит на мой член, и я вижу на ее лице нечто напоминающее отвращение.       – А теперь губками, куколка, возьми его в рот.       Вся смелость Китнисс будто испаряется, она медлит, уставившись прямо перед собой. Антониус настроен решительно: он хлещет меня шнуром, оставляя новую рану на животе, но я не вскрикиваю, только морщусь, превозмогая боль. К сожалению, Китнисс видит струйку крови побежавшую из нового «укуса». Она так резко втягивает воздух, словно готовится нырнуть на глубину, и внезапно касается меня губами. Возле самого кончика, но я все равно вздрагиваю.       – Умница, детка, давай поглубже.       Китнисс давится слезами, но под шуточки охранников открывает рот, пропуская меня внутрь. Там тепло и запретно приятно.       Я прикрываю глаза, борясь со своими ощущениями. Китнисс плотно сжимает губы, упираясь в меня языком, наверное, она инстинктивно пытается вытолкнуть мой член, но от ее движений тело покрывается мурашками. И я урчу. Нагло, не имея на это не малейшего права, но урчу, наслаждаясь. Даже гогот охраны как будто перестает меня беспокоить – я бессовестно погружаюсь в секунды, когда мое тело не бьют и не истязают. А любят. Пусть и по приказанию.       Китнисс плачет. Это разъедает меня изнутри. Ее насилуют, даже больше – ее насилую я. Пытаюсь отстраниться, как-то помочь, но охранники расценивают это по-другому.       – Не халтурь, куколка, соси, чтобы нам стало завидно.       Лицо Китнисс давно красное от стыда и унижения, но она не прекращает движения головой. Мне приятно.       Я предатель.       Я не хочу такого удовольствия.       Из глубины моей проклятой души поднимается стон наслаждения. Ненавижу сам себя, но начинаю двигать бедрами навстречу Китнисс.       – А парень-то тащится, – констатирует Люцифер, наблюдая за мной.       Он толкает Сэма локтем и что-то шепчет товарищам. Почти мгновенно эти двое делают шаг вперед, хватая меня за руки и оттаскивая в сторону, а сам Антониус снимает штаны, вываливая наружу свое достоинство. Применяя грубую силу, он ловит Китнисс. Она испуганно взвизгивает, выставляя вперед руки, но это не помогает ей.       Я кричу, дергаюсь, но не могу вырваться – у охранников стальная хватка.       – Открывай рот, сучка, – приказывает Люцифер. – Порадуй папочку.        Китнисс вопит и упирается, даже когда он, намотав ее волосы на руку, прижимает ее лицо к своему члену. Я вижу, как на боках Антониуса проявляются красные царапины – Китнисс защищает себя, разрывая его кожу.       – Когти убери! – требует Люцифер, но она не сдается.       Я толкаюсь вперед, извиваюсь в руках охранников, но Сэм, изловчившись, прикасается ко мне палкой с током. Тело содрогается от боли, но плевать! Во мне будто сил прибавилось – я вырываю руку из лап третьего охранника и кидаюсь к Китнисс, однако по собственной глупости путаюсь в спущенных до колен штанах и падаю вперед. К большему идиотизму ситуации именно Сэм, все еще стискивающий мой локоть, не дает мне распластаться на каменном полу. К пояснице сзади прижимается наконечник оружия, и я получаю новую порцию тока – охранник не стесняется и не прекращает пытку, даже когда я начинаю орать.       В какой-то момент я понимаю, что крики Китнисс прекратились, сменившись неясными гортанными стонами. Выворачиваю голову, с безысходностью обнаруживая, что Антониус дергает голову Китнисс туда-сюда, а она лишь упирается в его бедра согнутыми руками.       – Пусти ее! – ору я, но моя мольба смешивается с новым воплем от разряда тока.       Секунды скручиваются, сплетая мгновенья, и внезапно кричать начинает сам Люцифер.       – Ах, ты, сука, кусается! – орет он, отталкивая от себя Китнисс, и с силой швыряет ее об стекло.       С глухим стуком и вскриком, она ударяется о прозрачную стену и падает на пол. Я даже сообразить ничего не успеваю, как нога Антониуса, обутая в тяжелый сапог, врезается в тело Китнисс. Снова и снова он пинает ее, безуспешно пытающуюся прикрыть лицо от сыплющихся ударов, а я кричу до хрипоты, рвусь, отбиваюсь, не глядя, и, в конце концов, Сэм и третий охранник не удерживают меня, и я, в секунду поправляя штаны, чтобы снова не грохнуться, бегу в сторону Люцифера.       Будто со стороны, я наблюдаю, как мои руки сжимаются вокруг его шеи, сдавливая и лишая врага кислорода. Что-то хрустит под пальцами, Антониус пытается ухватить ртом воздух и царапает мои кисти.       Я не реагирую на удары тока и не ощущаю, что мои раны на плече и спине раздирают, добавляя к ним новые. Мне горячо, кожа горит огнем, и лишь краем сознания я понимаю, что тепло обманчиво – это моя собственная кровь, покидающая тело.       Противник затихает, он почти не сопротивляется, не калечит меня и рвано дышит. Еще секунды, и все будет кончено…       – Отпусти его, Мелларк! – свирепо приказывает третий, и нескрываемая угроза в его голосе вынуждает меня обернуться к нему.       Охранник стоит возле стекла и, приподняв избитое ослабшее тело Китнисс, держит большой нож прямо у ее горла.       – У тебя три секунды, тварь! – распаляется он, а на шее Китнисс проявляется красная полоса – он вдавливает лезвие в нежную кожу, разрезая ее. – Раз!       Тело, подпитанное адреналином, не желает разжимать рук. Сколько раз Антониус бил меня, резал, прижигал и травил? И вот его гнусная жизнь в моих руках: трепещет, бьется, как птица в клетке, и плещется паникой в широко распахнутых глазах.       – Два!       Я лихорадочно соображаю, успею ли убить Люцифера, а после этого выбить из рук третьего нож? По блестящему лезвию стекает капля алой крови Китнисс. Люцифер кряхтит, сдаваясь и прикрывая глаза.       – Три!       – Отпускаю!       Делаю шаг назад, разжимая руки, и Антониус резко оседает на корточки, хватаясь за горло. Он жадно-жадно вдыхает, а третий раздраженно отбрасывает ко мне Китнисс. Я успеваю поймать ее, не позволив удариться об пол, и прижимаю к себе. Быстро пячусь назад, зверем глядя на охранников.       – Ты пожалеешь об этом, Мелларк! – хрипло шепчет Люцифер, когда Сэм помогает ему встать. – Ты сдохнешь в этой камере! – обещает он, разворачиваясь, чтобы уйти.       Третий открывает двери, и они с Сэмом выходят, Антониус же медлит и, обернувшись ко мне, прищуривается и добавляет:       – Мой личный подарок: перед смертью я позволю тебе, Мелларк, насладиться видом того, как я и ребята будем трахать твою птичку во все щели!       Они уходят, а я, наконец, оседаю на пол, крепко прижимая к груди Китнисс. Она вся перепачкана в крови. Своей и моей. Ее волосы спутаны, лицо мокрое от еще не высохших слез, а я сам в буквальном смысле горю от боли – кожа изодрана и изранена.       Но мы живы. Еще живы. Люцифер не бросает слов на ветер. Вероятно, я могу умереть еще до наступления следующей ночи. И может быть, было бы лучше, если бы Китнисс не дожила до возвращения нашей охраны.

Отзывы и кнопочка "нравится"?)) Не забываем быть активными)))) p.s. Ненавистные многим звезды легко убираются в редактировании поста :)