Капище распятого Зверобога

Через широкие лесные топи пробирался странник. Он был невысок, крепко сложён, но будто высушен долгими пытками и заключением. Следы многочисленных побоев были скрыты рваным серым балахоном, подпоясанным тонкой бечёвкой, а на угловатых запястьях всё ещё виднелись кровоподтёки от тугих верёвок. Беглый человек шатался, падал, цепляясь за стволы поросших мхом деревьев, но каждый раз поднимался и снова бежал, оставляя на жухлой траве и редких камнях кровавые подтёки от стёртых ступней. Мужчина оступился, его босая нога съехала с кочки, и тот упал в густую болотную грязь. И тут до его ушей вновь долетели еле слышные звуки погони: дикие крики и улюлюканье жителей низин. Странник задержал дыхание и прислушался, но ничто больше не прозвучало, кроме бешеного стука его собственного сердца. «Почудилось...» — с облегчением пролетело у него в голове. Он вспомнил эти завывания, от которых кровь стыла в жилах и дрожала душа, но то, что поразило беглеца больше всего — среди охотников на него были дети. И в его памяти ещё стоял радостный оскал наточенных зубов нагого восьмилетнего мальчика, целящего своё копьё ему в сердце. Не знал беглец, что сделали с его спутниками, но и не хотел знать, хотя догадывался. С другой стороны, не стоило приходить целому отряду церковных рыцарей сюда, на самый край суши, со своими порядками и законами. Спустя час блужданий мужчина вышел на небольшую круглую поляну, покрытую низкой травой и окружённую высокими елями, ветви которых в вышине, казалось, что-то нашёптывали незваному гостю. Ему мерещилось, что он сходит с ума. Беглец с шумом упал на землю, тяжело дыша. Он не понимал одного: зачем было разводить прирождённым охотникам, таким как эти дикари, столько шума ради него одного, тогда как, и мужчина уже испытал это на себе, они всегда молча, но верно загоняли жертву в ловушку. Не желая больше ни о чём думать, человек повернул голову, осматриваясь, и увидел на противоположном краю поляны странное сооружение — деревянный крест, сколоченный ровно, отшлифованный, чистый и нетронутый временем, хотя стоял здесь, без сомнения, долго. Беглец попятился, в его душу проник беспричинный страх. Он попытался подняться, чтобы убежать с этой страшной поляны, но упал, скорчившись от боли в ногах. Потянувшись к ним, он невольно поморщился: на ступнях мяса словно не бывало, вместо ровной подошвы красовалась конусовидная рана. Человек слегка пошевелил пальцами и увидел, как сжимаются и разжимаются оголённые желтоватые сухожилия, запачканные перемешанными грязью и кровью. Растерявшись, бывший рыцарь начал молиться, исступлённо и искренне. Ещё не закончив, он, дрожа, поднял глаза и оцепенел с церковными словами на потрескавшихся губах: теперь крест не пустовал. На нём было распято животное, лисица. Её передние лапы были пригвождены к кресту, голова на тоненькой шее опущена, безжизненно висел ярко-рыжий хвост, а от ключицы до задних лап живот был распорот. Две его части, как мешки, слегка покачивались на ветру, которого, казалось бы, не может быть на болоте, а под створками плоти виднелись синеватые поблёскивающие кишки и влажное маленькое сердце. С тела животного капала свежая, тёплая алая кровь. Ужас охватил всё существо человека, и ему хотелось только одного — бежать. Бежать, пока он не упадёт замертво. Только хотел беглец снова вскочить на ноги, как понял, что снова не способен это сделать, только уже из-за того, что его парализовало. Все члены тела мужчины словно одеревенели, как крест перед ним. Внезапно труп лисы поднял голову. Вместо выжженных глазных впадин появились белые огоньки, сердце снова бешено заколотилось, и кровь маленькими фонтанами пошла изо всех ран распятого зверя. Пасть, с которой стекали слюна и кровь, открылась, и лиса медленно проговорила что-то тихим, шуршащим, как прошлогодняя опавшая листва, голосом, но беглец не понимал ни единого слова. Тогда распятие начало поворачиваться в земле, медленно, пока труп лисицы не оказался скрыт от глаз человека. И тут его телом завладела сила, которой он не мог противиться. Мужчина поднялся и направился к кресту, в то время как его пронзала ужасная боль оголённого мяса, ступающего по колючей траве. Тело беглеца само собой повернулось, приподнялось на носках и прислонилось к распятию, руки его оплели неизвестно откуда взявшиеся ветви, и мужчина безжизненно повис на кресте, неизвестная сила покинула его, выпив все соки. Не успев опомниться, человек, по которому бисеринками тёк пот, почувствовал у низа живота прикосновение чего-то острого и невообразимо холодного, как вдруг незримый ритуальный нож повернулся в его теле и медленно потянулся вверх с сопровождавшимся треском разрезаемой живой плоти. *** Дикий, нечеловеческий крик раздался из рощи Священной Топи. Бледнокожий сухой мужчина в лёгком доспехе, украшенном по-варварски великолепно, с длинными чёрными грязными волосами подозвал к себе своё двадцать первое дитя — восьмилетнего мальчика. Указав на центр болота, на которое они смотрели с высоты холма, дикарь проговорил каркающим голосом: — Слышь ты, дитя? Видишь? Там, да, именно там родился из тела слабого животного пятьсот зим назад наш самый молодой бог. Верим мы, что нет у него глаз, но видит он всё, — он помолчал, но потом продолжил: — Дикарей этих мы не должны ненавидеть, ведь именно когда один из них по глупой своей жестокости убил тогда зверя, раскинул его на деревянном алтаре, то и переродился зверобог... А гогочущий ветер развевал бесполезные мольбы по всей суше и всем морям. И, когда робкие лучи восходящего солнца озарили верхушки деревьев, он не затих, а разозлился ещё пуще, играя с новоприбывшей душой.