He'll soon be feeding

Будь хорошим мальчиком, Эрик. Прогуляйся, Эрик, ты ведь бледный как смерть. Эрик, не дерзи старшим. И взгляды – острыми стеклами вонзающиеся в ноги. Зачем, черт возьми, давить из себя заботу в такие моменты? Любимый, потрепанный блокнот для записей и рисунков, переплет привычной сумки и карандаши с ручками. Круги под глазами рытвинами уродуют лицо, а бледные губы кривятся в неприязненную гримасу. Душа-паралитик. Он мог бы не страдать от постоянной боли, изводя себя, а сесть в кресло инвалидов. Людей-фрагментов. Позволить колесам стать его ногами после… «Господи, до чего я ненавижу эту привычку — вопить вдогонку «счастливого пути»! У меня от этого настроение портится.» - Эрик вжал голову в плечи и заковылял к лифту. Цивилизация травила его, пачкала душу. Над головой у вихрастого, сгорбленного «его» - дымовые тучи и смеющиеся лица. Он не носит с собой цветных карандашей. Дяденька Хаксли оказался прав – душные города, тесные норы-квартиры. В нескольких шагах от тропинки росли, пока что молодые, деревья, вежливо приглашающие прогуляться по лесу, качая листьями. Когда каждый шаг причиняет боль – это ладно, но когда протезы нагреваются так, что на них можно поджарить яичницу – это становится невыносимо. Черные, лоснящиеся от сытной пищи и солнца, перышки ворон почти сливались с темной листвой деревьев в лесу, уже постарше тех, у тропы, оставленной Эриком. Воздух там был свежий, не тяжелый, как например в городе. Его никто не портит. А он дышал тихо, осторожно, чтобы не потревожить сладостную тишину. Ведь она наступает так редко, ох как редко. Ему не нравился этот лес. Не нравился инвалидной коляской, которая появляется то здесь, то там. Грязной ванной с засохшей коркой чего-то. Волчьим воем далеко, но никогда – вблизи. И другими странными, непонятными для него вещами. Хотелось задавать вопросы, но разве Лес ответит ему? Переплетенная паутинка листьев над ним молчала. Он шел заводной куклой в сумраке леса, как в дымке – на место очередной встречи. Заброшенная площадка – как закончившееся детство. Детство – что улетело вслед за своевольным воздушным змеем. Эрик не помнит, кто и когда его запустил. Быть может, в прошлой жизни. Он ухмыляется, соскребая с качелей краску. Ему не нравится лес, его странные чудеса – но в блокноте то и дело пробиваются на белое ветви, вихрь выжженной площадки и танцующая девушка на поляне, чьи волосы горят огнем. Эрик боится не только за свою психику, но и за цветы, которые она может спалить легким прикосновением. Но чаще всего он рисует его. - Курильщик. - сколько бы раз Эрик ни спрашивал, ни возражал – белобрысый, живущий под странной кличкой, будет называть его так. Да он же в рот ни разу сигареты не брал! А зря – говорят, каждая сигарета сокращает жизнь на пятнадцать минут. Черный – странный, но не странней остальных. Он говорит, что живет в сером доме, но серых – их бесчисленное количество. Он появляется из облаков сигаретного дыма, спортивный и совершенно некурящий. Эрик бы сразу поверил, что такой разъезжает на собственном байке, смотрит на мир хмельными глазами и цепляет самых роскошных девчонок – но не идет в забытый, грязный лес на встречу с калекой. Калека – шинами проезжается слово по сердцу, иглами и булавками, как в той старой версии Красной Шапочки. Эрик хмурится и смотрит на Черного исподлобья, а тому все равно – легко проведя ладонью по темным волосам, он стряхивает все ворчания и пререкания. А важней всего – мысли об их различии. Ведь, черт возьми, должна быть веская причина и для него? Быть может, даже такой, как Черный, может быть белой вороной. А таких бояться не стоит – да и что брюнету, собственно, терять? Обычно они говорят. О верхушках деревьев, царапающих небо, о городе, о книгах и событиях. Эрик черными мазками открывает свою душу, пачкая пальцы в угле, а Черный смотрит и запоминает. Его дыхание щекочет висок и парень с железом, обручами связавшим ноги, сдавленно смеется. Ведь иногда важней не любовь, а понимание. И тут Черный закурил, впервые на его памяти. Сел рядом, устроив локти на спинке старой лавки и выпустил первый клубочек дыма. - Это только ради тебя, Курильщик. – просто улыбается он, а потом вынимает тонкую, дымящуюся, и протягивает Эрику. Просто, словно так и должно было случиться. Но, затянувшись сигаретой впервые, он зашелся в приступе кашля. Но разве такая глупая реакция давно надоевшего организма остановит его? Курильщик, хах… У него плывет перед глазами и Эрик проваливается в дымовое облако, как головой в мягкую подушку. Ему хорошо, сухо и ноги совсем не беспокоят. Словно их отрубили, клапаны вен навсегда перекрыли крови ход туда. Эрик…нет, Курильщик – дышит гарью и выдергивает из осыпающихся черным пеплом легких что-то важное, принадлежащее лишь Черному. В конце концов, надо же его отблагодарить. Он выдыхает дым в чужие губы и становится совсем хорошо. Черный совсем нежно сжимает его плечи, шею. Главное в работе каждого волка – это терпение.