Драконье

Иногда золотой заламывал себе крылья. Он не мог толком описать это чувство волчице. В человеческой ипостаси у него было подобное. Это будто ты пишешь без перерывов полдня, и руки тебя уже не слушаются. Не хотят заниматься бумагомаранием, начинают «ныть». Приходится как-то изворачиваться, чтобы вывести хотя бы слово. Потом и вовсе выворачивать запястья. Волчица говорит, что иногда лапы её тоже не слушаются. Но ей никогда не хотелось их укусить. Иногда золотой пытался посмотреть на мир под другим углом. И только тогда понимал, что это галлюцинация какая-то. Глум жалел вечно улыбающихся людей, жалел вечно грустных, жалел и трезво видящих мир. Жалел и собратьев, и волчицу. Ему казалось, что весь этот мир — чей-то нелепый сон. Или чья-то грустная иллюзия. Что всему этому суждено в какой-то момент разлететься осколками. Волчица слушала, качала головой и кусала дракона за хвост. Вполне ощутимо, мол, вернись в реальность и скажи, больно тебе или нет. Иногда золотой думал о предназначении каждого живого существа на земле. Наттфари обычно говорил, что у каждого своя миссия и её ещё вспомнить нужно. Омунд как-то презрительно смотрел то на одного, то на другого и крутил когтём у виска; говорил, что жить нужно одним днём, что успешно и практиковал. А девушка, которую боготворил Бьяртмар, говорила, что кто-то для кого-то существует. Но что делать тому, кто нашёл этого «кого-то», прожил с ним всю его жизнь, похоронил его и теперь существует вне внешней жизни? Волчица говорила, что будет замена. Ты только своё нутро измени.