Трещинами по стенам

      «Когда эти чертовы падшие чувства поднимутся, думаю, я вновь смогу дышать и оторвусь от прежнего места, оставляя холодную тень позади», — именно так всякий раз думал Стайлз, когда холодный чай в продрогших руках уже не согревал, а подушечки пальцев покалывало терпкой болью, от постукиваний по усеянному трещинами полу. Хотя, возможно, прочитав где-то об этом, он принял такое столь близкое для него изречение за своё. Впрочем, неважно, где именно Стилински отыскал ту леденящую фразу, в своей голове или где-то в пыльной книге, главное, что он буквально чувствовал, как ему спирало грудь пустотой внутри, и хотелось забросить это бренное существование ко всем чертям, будто и не вкусив жизнь вовсе.       Когда Стайлзу надоедало всматриваться в сплетённый из тоненьких, словно белые нити, трещин потолок или в четвёртую стену слева от одинокого окна, он поднимался, потерев ладонью шею, опускал глаза так обреченно, что порой казалось, будто он так и застынет от бессилия, и, пошаркивая, шёл к входной двери. Приоткрыв её ногой, проскальзывал в щель и с тяжёлым стуком захлопывал её. Ему казалось, что в комнате со временем, а то и с каждым его дыханием извивались всё новые и новые трещины. Казалось, словно они уже дотянулись и до него. «Жаль, что к сердцу ещё не добрались», — порой улавливал он себя на мысли.       Стайлз всегда, кажется, знал, что лучше уж быть мёртвым в родных руках, чем находиться живым в чужих. Жаль, что он никак не мог найти тех самых родных рук.       Где-то между тридцатой страницей книги и вторым глотком свежезаваренного чая сердце снова напомнило о себе тягостными ударами, стучась в самую грудную клетку, но Стайлз только начинал пропускать рядки по своим губам, произнося их надрывисто на самых выдохах, чтобы заглушить тот противный звук одиночества.       Терпкий вкус чая на губах наполнял каким-то особым смыслом строчки из книги, и мальчишка лишь иной раз тихо вздыхал и отводил взгляд за обрамленное сероватым узором окно. Всматривался и тонул в темноте, вовсе забывая, где он находился, и только свист проскальзывающего по влажной земле ветра возвращал его к прежней, разрастающейся биениями слов где-то между уединённостью и чувством всепоглощающего страха внутри, слякоти.       Всякий раз, когда ветер знойно посвистывал за окном, а пальцы пробирала дрожь, он кутался в тот самый плед, что притащил Дерек по просьбе МакКола. Кажется, Скотт являлся единственным человеком, которому далеко было не наплевать на «потерявшегося» мальчишку. А Дерек только недовольно вздыхал и, чуть не выпуская когти, всё же выполнял просьбы парня.       Той или иной раз, когда Хейл заходил к Стайлзу, отчего-то совсем тихо приотворяя дверь, будто боясь создать лишний шум, и оставлял принесенные им вещи на шатком столе, Стилински становилось до одури холодно, но приятно.       Как казалось Стайлзу, от Дерека разило морем, дрожащим холодом и глубиной. Да, Хейл и весь походил на море, по мнению Стайлза. Стилински думал, что в это ярое своими чувствами море можно было окунутся и пойти к самому дну без воздуха. Ведь там, на самой глубине, было тихо и даже немного спасительно. Там можно было спрятаться, и Стилински это нравилось. А ещё там не нужно было дышать. Дерек дышал бы за двоих. Совсем тихо, покладисто, как волнами по золотистому песку в самый жаркий день. Стайлз пропускал бы по песчинке между своих пальцев, в то время как Хейл, такой мрачный, злой Хейл, в лучах июльского солнца казался глубоко нежным и хватал очередной клочок воздуха для двоих.       Жаль, что это были только мысли.       Когда последняя страница потонула в числе остальных и была накрыта твёрдой переплётной крышкой книги, а чай, словно ко всем несчастьям окончен, по унизанной трещинами комнате снова пронесся еле уловимый запах утреннего бриза. Глубина поглощала, а Стилински вовсе и не противился.       — Что ты делаешь? — спросил Дерек совсем тихо с россыпью какой-то сухой безразличности, оперевшись о дверь, что скрипнула так тонко и пронзительно, скрестил руки на груди и смотрел на Стайлза, который снова водил пальцами по полу и чуть слышно дышал.       — Отсчитываю через сколько остановится моё сердце. Вон, видишь ту трещину? — он протянул бледную, как при лунном свете, руку, указывая на третью слева стену, и, поводив указательным пальцем в воздухе, опустил её. — Ещё немного — и она пройдется по мне.       Сейчас Стайлзу казалось, будто он сам одна сплошная трещина этого дома.       Неспешно Дерек подошёл ближе к лежащему на полу Стайлзу и тише весеннего ветра прилег возле него. Он посмотрел на то место, куда указал своей хрупкой рукой парень секунду назад, а потом перевёл взгляд на лицо Стилински.       — Больно, — говорит Стайлз и своей ладонью сжимает пальцы Дерека где-то на полу. У Стайлза руки холодные, но сердце горячее. Он лёгким движением перемещает ладонь Хейла себе на грудь и свою почти ощутимо прижимает сверху, точно над солнечным сплетением. — Вот здесь больно. Там словно дыра и больше ничего. Совсем.       Стайлз вздыхает, Дерек сжимает свободной рукой воздух в ладони, а потом комкает ткань рубашки на груди Стилински. Дерек чувствует боль, такую тихую и звенящую всеми оттенками одиночества. Он знает, как это — умирать внутри.       Стайлз снова томно вздыхает, и от этого воздух кажется жутко невыносимым, а, прикрывая глаза, воображает, будто хватается за что-то, чтобы не упасть.       — И сколько тебе осталось? — самыми губами спрашивает Хейл.       — Двадцать ударов твоего сердца, — Стайлз хотел сказать больше, но к словам нечего было добавить.       Дерек нисколечко не возмущается, он только теперь считает удары своего сердца.       — Пускай тогда твоё пропускает удары, когда моё сердце должно бы отдаваться в груди, и бьётся, когда моё затихает.       Стилински поворачивает голову к лицу Хейла и смотрит в терпко-тёмные глаза:       — Тогда пусть твои лёгкие дышат за двоих.       Разве нужно было что-то ещё, кроме этих слов? Совершенно нет, только Дерек думает иначе и целует Стайлза в самые губы, влажно, солёно, точно как море.