My Boy, I Love You More Tomorrow Than I Did Today

Это странно – любить. Это отдавать все, что у тебя есть кому-то. Вещи, которые когда-то были только твоими, стали его. А вещи, которые когда-то были только его сейчас и твои. Это пугает. И это всегда будет пугать. Ты постоянно будешь бояться. Бояться сделать или сказать что-то не то. Бояться облажаться. Бояться потерять того самого, кто знает тебя лучше, чем ты знаешь себя. Но все-таки, оно того стоит. Я влюблен. Так давно влюблен, что не могу вспомнить, какого это не любить. Я не знаю, любил бы я его на протяжении четырех лет или 1,460 дней, или 35,040 часов, или 2,102,400 минут, или, возможно, всю мою жизнь и все прошлые жизни тоже, если бы это было возможно. Я не знаю, но меня это и не волнует. Он замечательный, этот мальчик. У него большой нос. И руки. И рот. Но самое большое в нем - это его сердце. Вероятно, его сердце размером с целую Европу. Он никогда не перестанет отдавать. Никогда не перестанет заботиться. Он святой - мой мальчик. Он не забавный. Но я смеюсь над каждой его шуткой. Я смеялся так долго, что, возможно, стал понимать его чувство юмора. Или, мне просто нравится то, как он сияет, когда видит, что я досмеялся до боли в животе. Его глаза. Это уже другая тема. Яркие, изумрудные. Красивые. На самом деле, мне никогда не нравились зеленые глаза, я даже не замечал их, но сейчас, это мой любимый цвет. Сегодня наша свадьба. Моя и моего мальчика. Новая глава в нашей книге, новая книга в нашей серии, новая серия в нашей коллекции и так далее. Я никогда не был так счастлив. Никогда не улыбался так сильно. Я еще никогда не спал меньше. Я должен спать. Должен отдохнуть. Должен обнимать моего мальчика. Он громко храпит рядом со мной. Его храп доводит меня до бешенства. Я говорил ему об этом много раз. Это постоянно отвлекает, поэтому заснуть очень тяжело, даже тогда, когда пытаешься. Временами я готов забрать подушку и уйти спать на диван. Но если я не буду слышать его храп под ухом, все равно услышу через стенку. Не думаю, что мне суждено вообще спать. Но как бы сильно эта мелочь не беспокоила меня, я научился любить и ее. Этот мальчик. Он делает меня безумным. С тех пор, как я встретил его. Он ошеломляющий. Заставляет меня заикаться и запутываться в собственных ногах, делать то, что обычно я не делаю. Я заметил, что то же самое происходит и с ним. Даже спустя столько времени. Только вчера утром он споткнулся и налетел на шкаф в конце лестницы. А на прошлой неделе он рассказал мне историю, повторив одно предложение восемь раз. Но я не обращаю на это внимания. Начинает светать. Я даже не сомкнул глаз. Мой мальчик будет огорчен. Я говорю «огорчен», хотя знаю, что это не так. Он не будет злиться, только обеспокоится. Он много волнуется. Больше всего из-за меня. Он будет переживать, что я не спал в такой большой день и настаивать, чтобы немного вздремнул между церемонией и приемом. Он немножко чудной. На самом деле, он действительно чудной. Но это только заставляет любить его больше. Теплое солнце падает на его лицо. Он сворачивает калачиком вокруг подушки, которую я положил на мое место. Я сижу в небольшом кресле, что мы разместили на другом конце комнаты. Оно обычно служит вместо вешалки для одежды, которую я сейчас убрал, так что теперь могу писать стихи, о том, как солнце превращает моего мальчика в ангела. Я не знаю практически ничего о том, как писать стихи. Все, что я знаю - это то, как солнце заставляет его кожу искриться, волосы сиять, а губы выглядеть более прекрасными. Все, что я знаю - это то, что я никогда не любил сильнее, чем в этот момент. Я уверен, что скажу снова. Сегодня, чуть позже, когда он поцелует меня после слов: "Я согласен", или измажет тортом мое лицо. Я скажу это завтра. И в следующую субботу. И в следующем месяце. И в феврале, когда все мрачное, а я жду весны, чтобы нарвать цветов в соседском саду и поставить в вазу для моего мальчика. Я скажу это через год. И на нашей пятидесятой годовщине. И, если у меня будет выбор, то это станет последними словами. Вот как сильно я люблю его.

***

Я никогда не нервничал так сильно. Мои друзья продолжают уверять меня в том, что нет ни единого шанса, что он откажет. Что он смотрит на меня, будто это я не позволяю океанам иссохнуть. Я бы сказал по-другому: будто я зажигаю звезды на небе, но у моего мальчика собственная теория на этот счет. Он говорит, что каждая звезда - чья-то душа. Что когда мы умрем, наши души уплывут на небо. Он говорит об этом, когда он действительно устал и хочет, чтобы я поддержал его, или, когда пьяный лежит на нашем заднем дворике. Я целую его грудь каждый раз, так что, возможно, его звезда будет сиять немного ярче других. Прошел месяц с тех пор, как я купил кольцо. Я думал, что должен сделать все правильно. Мой мальчик чуточку старомоден. Но я хотел пробормотать слова в его спину, а затем попросить угадать, что я сказал, когда мы смотрели повторы Full House поздно ночью. Что, кажется, работало в прошлом. Я хотел написать слова на кусочках банана и смотреть, как он их ест, а потом завизжит. Я хотел спросить его под омелой в Рождество. Я хотел спросить его в полночь кануна Нового года. Я хотел, чтобы самолет написал на небе мои слова. Я хотел попросить Бога, чтобы он написал это с помощью звезд. Но Бог – занятой мужчина, и он так не дал мне знать, что думает об этом. Прошло довольно много времени с тех пор, когда мы были нашем последнем свидании. Слишком много, с тех пор, как мы получали недовольные взгляды, потому что хихикали чересчур громко. Слишком много, с тех пор, как я был с моим мальчиком. Ладно. Двенадцать часов. Но это очень много, когда время проходит с ним. Я не говорю, что действительно думаю, что он скажет "нет". Мы говорим о нашем совместном будущем перед сном и во время рекламных пауз, и когда мы готовим обед. Сейчас я просто не могу представить будущее без него. Я не могу вообразить, что проснусь с кем-то другим. Я не могу вспомнить, чтобы чьи-то еще губы касались моих. Я никогда не захочу. Его губы на вкус как яблоко или клубника, или какой-нибудь другой фрукт, о котором я даже не думаю, когда он целует меня до головокружения. Однажды на семейном ужине его мама прошептала мне что-то о брошюре. Брошюре, которую нашла в заднем кармане моего мальчика, когда зашла, чтобы постирать его джинсы. Он называлась «Десятка лучших мест для медового месяца», и я почувствовал, как сильно пылали мои щеки. Она только засмеялась и похлопала меня по спине, возможно, его мама, как и мы, не могла представить нас с другими. Я надел милую рубашку, которую он приготовил для меня, потому что хотел позаботиться, и мои черные джинсы. Я выбрал самую лучшую пару обуви и зачесал волосы назад. На всякий случай почистил зубы второй раз и посмотрел на часы. Я опаздываю. Я всегда опаздываю. Но сегодня я опаздываю, потому что забыл дурацкое кольцо в ванной комнате. Я почти забыл самую важную часть сегодняшнего вечера и, может быть, всей последующей жизни. Я вспомнил о нем на полпути к месту встречи и должен был повернуть на 180 градусов, побежать обратно домой и забрать кольцо, прежде чем прийти в ресторан с пятнадцатиминутным опозданием. Я нахожу его за столиком с левого края, смотрящим в меню и трясущем ногой - его нервная привычка, к которой я привык, но все-таки всегда кладу руку на его колено, чтобы он успокоился. – Привет, любимый. Прости, я кое-что забыл. – Он только улыбается мне, демонстрируя ямочку. – Все в порядке, я знал, что так будет, – его тон заигрывающей, что заставляет мое сердце ускорить свой ритм. Ужин проходит спокойно. Он заказывает курицу Альфредо, а я лазанью. Он подворовывает кусочки из моей тарелки; соус остается в уголках его губ. Я думаю, что никогда не был настолько влюблен, как сегодня. Он настаивает на десерте. Мой мальчик заказывает для нас тройной шоколадный торт, хотя в меню есть тыквенный пирог - его любимый. Я люблю его слишком сильно и, возможно, себе во вред. Но думаю, что не смогу уйти от него, даже если попытаюсь. Хотя я размышлял об этом. Собрать все вещи и не оглядываться назад. Я никогда этого не смогу сделать, однако иногда, мне кажется, будто я тону в любви и это не может быть хорошим знаком. Хотя он вытащит меня на берег. Поцелует меня и вдохнет воздух в мои легкие. Я не был так напуган прежде. Я действительно не планировал этого. Мои мысли живут отдельной жизнью, и я делаю то, о чем подумал в первую очередь. Я специально уронил свою вилку на пол и наклонился за ней прежде, чем он успеет поднять ее. Он называет меня неуклюжим, когда я чуть не свалился со стула; вместо того, чтобы взять вилку, я встаю на одно колено и протягиваю маленькую вельветовую коробочку. Он не удостаивает меня вниманием. Он сосредоточен на торте перед ним; капельки соуса теперь заменила шоколадная глазурь, которую я хочу слизать прямо посреди ресторана. Я прокашлялся дважды, перед тем как он посмотрел вниз на меня с изумленными глазами и тортом во рту. В его прекрасных глазах уже начали собираться слезы, но мне приходится бороться со своими. Господь знает, как это тяжело. – Я люблю тебя, – напоминаю ему, – я люблю тебя так долго. Я люблю твои дурацкие кудрявые волосы и твою глупую улыбку, длинные ноги. Я люблю твою ямочку и твой смех. Я люблю, что ты ешь как поросенок, и не замечаешь, что обляпался шоколадом. Я просто люблю абсолютно все в тебе. Когда мы встретились, все твои страхи стали моими, а твои желания выдвинули на задней план мои. Я делал все для тебя. Не думаю, что кто-либо другой способен на такое. Я люблю тебя, потому что ты заставляешь улыбку появляться на моем лице и мне комфортно с тобой. И я хочу, чтобы остаток своей жизни провести с тобой. – Я знаю, что был непоследователен, но есть так много слов, которые хочется сказать этому мальчику, вошедшему в мою жизнь и перевернувшего ее с ног на голову. – Ты – мой, а я – твой. Никогда не хочу менять этого. – Он уже кивнул, но я решил закончить: – Ты выйдешь за меня? Он ничего не говорил, пока я надевал кольцо на его палец. Он не говорил, пока я вытирал слезы счастья с его щек. Он не говорил, пока я целовал его лицо дома. До тех пор, пока мы не легли спать. Два потных тела, обнимающих друг друга, которые наконец-то заговорили. – Неужели у меня действительно был шоколад на лице, когда ты делал мне предложение? – его щеки приняли пунцовый оттенок, так что я уткнулся в правую носом и повел дорожку поцелуев до губ. – Думаю, да. – Что бы я делал без тебя? Сейчас мы никогда не узнаем.

***

«В любви и на войне все средства хороши». Это самое идиотское высказывание, которое я слышал. Потому что абсолютно не все средства хороши. Не все средства, чтобы уговорить моего мальчика не уходить и не все средства заставить его выслушать. Это должно было быть пустой угрозой. Это не должно было ничего значить. Но это значило. Просто было слишком много криков тогда. Он говорил мне, что я всегда чересчур остро реагирую, что он не моя собственность. Я говорил ему, что он не должен был вести себя как шлюха. – Я оделся так для тебя, тебя, гигантского придурка, – кричал он в мое лицо. – А тому мужчине, кажется, понравилось это. Тебя даже не волновало, что он чуть ли не тыкал в тебя своим членом! – Ты…Ты ненормальный! – орал он. Даже когда злиться он подбирает слова, произносит их медленно, заикаясь. Когда злюсь я, то даже тогда чувствую только любовь. – Как насчет покупки напитков тем девушкам? Это было щедро. – Их только что бросили! – защищался он. Это привело наш спор в спор о деньгах. Я говорил, что мы не должны тратить наши сбережения на шлюх, которых бросили в клубе. А он сказал, что я ревную его к каждому человеку, который хоть как-то обращает на него внимание. Я мог чувствовать, как выходит пар из моих ушей. Я смотрел, как уходит мой мальчик. Через ту самую дверь, через которую мы вносили коробки, когда заселялись сюда. Ту дверь, на которую мы наваливались несчитанное множество раз, пока целовались. Ту дверь, которая хранит вход в наше место, где так много смеха, шуток и воспоминаний. Я даже не могу вспомнить, из-за чего начался наш спор. Из-за чего-то глупого. Какой-то парень танцевал с ним в клубе, а его бойфренд ничего не делал. Хотел бы я не быть тогда тем придурком. Хотел бы тогда понять, что мой мальчик слишком вежливый, чтобы сказать тому парню отвалить. Но я понял это слишком поздно. Он уже ушел. Он оставил свой телефон и бумажник и теперь там, в большом городе ни с чем. Стены были опустошены. Здесь слишком тихо без болтовни или без кого-то, спотыкающегося об что-то.Без громкой музыки, которую крутят по радио, и моего мальчика, который кружил бы меня, пока мы не упадем. Я теряю его. Я даже больше не злюсь. Как я вообще могу злиться, если сейчас он ни с чем бродит по улицам? Я обзванивал всех. Спрашивал каждого, кто мог увидеть его. Но никто не видел. Никто не мог помочь. Любить иногда, действительно, очень тяжело. Это не имеет никакого смысла. Человек, который бесит тебя – делает самым счастливым. Мой мальчик сводит меня с ума. Заставляет рвать на себе волосы. Но он же и заставляет меня хихикать, как шут. Именно он заставляет меня улыбаться, как идиот. Он заставляет чувствовать себя любимым. И все, чего я желаю – это только его. Я хочу его руки в моих волосах и его губы на моем лбу. Я просто хочу быть рядом с ним. В моем сердце будто появились осколки разбитого стекла. Такое ощущение, словно я потерял часть себя. Возможно, так и есть. Любить – это так тупо. Это только разрывает тебя на куски. Я никогда не чувствовал себя таким пустым. Замерзшим и больным. Я не иду спать в спальню. Его одежда разбросана там по всему полу, а простыни все еще хранят запах. Это нагоняет тоску. Я не хочу плакать. Просто не хочу. А может хочу. Сердце сжимается и, кажется, я не могу дышать. Может быть, это сердечный приступ. И я не могу пойти спать на диван. Слишком много ночей проведено там с ним. Не знаю, как вообще уснуть без него. Как я вообще когда-то имел нормальный сон без его длинных ног на мне, объятий и храпа. И ни один из нас не сказал, что это конец. Ни один из нас не сказал, что он уходит. Но такое ощущение, что это так. Ощущение, будто он ушел и больше не вернется. Это не может быть правдой. Он оставил все свои вещи здесь. Но он всегда может вернуться за ними, а потом снова оставить меня погибать. Я знаю, что довольно впечатлительный. Он часто говорил мне это. Но просто мне не приходилось раньше любить кого-то так сильно, как его. Я никогда не чувствовал раньше так много к одному человеку. Я никогда не хотел ничего больше, чем видеть его счастливым. Но я обидел его. Взгляда в его глаза достаточно, чтобы разбивать мне сердце каждый раз, когда я закрываю свои. Я засыпаю в коридоре. Тут наименьшее количество воспоминаний. Кроме тех, когда я лежал здесь, недалеко от ванны, когда мой мальчик болел и не хотел, чтобы я видел, как его тошнит. Когда я проснулся, то не мог понять, почему я не прижат к его теплому телу, а сплю на полу в прихожей. Потом прихожу в чувство. Мне нужно найти моего мальчика. Я поднялся на ноги и приготовился оббегать весь город и осмотреть везде: в библиотеке, музыкальном магазине, доме, где он вырос, доме его сестры – да где угодно. И только я подлетаю к двери, как замечаю его, с грязными кудрями и красными глазами, сидящем на диване с яблочным пюре рядом. Он дарит мне обеспокоенный взгляд. Уголки его губ немного приподнимаются вверх. Я отворачиваюсь, но никуда не ухожу, ведь я так и не извинился. – Мне тоже, – произносит он с большей усмешкой, – иди ко мне, – бормочет мой мальчик и открывает свои руки для меня. Я люблю его больше, чем небо и океаны и все, что между ними. – Никогда снова не хочу тебя терять, – шепчу я в его ухо. Он пахнет ванилью и собой. – Ты никогда меня не потеряешь. – Я так сильно волновался. Никто не видел тебя. – Это потому, что я никуда не уходил: я сидел в машине, – он запускает руку в мои немытые волосы и оставляет поцелуй за ухом, и я знаю, что, в конце концов, все будет хорошо.

***

На вторую ночь в нашей квартире мы были впервые близки. Я не хотел делать что-либо, что он не хочет, но не было никаких возражений. Я поцеловал его приоткрытые губы на нашей новой кровати под нашим новым одеялом, – все тогда было в новинку,– но я так привык к тому, какие вкусные его поцелуи. Он раздвинул свои ноги для меня, мне приходилось сдерживать стоны. Он уже был готов к этому. Его член становится все тверже в трусах, пока он целовал меня. Волна возбуждения прошлась по моей спине и направилась к наполовину твердому члену. Я пылко целовал его, а он издавал нечеловеческие звуки подо мной, моля о большем. Я начал целовать его ключицы, оставляя красные засосы, как знаки того, что он мой. Я хотел, чтобы каждый знал, что он мой и только мой. Никто другой не может быть с ним. Легкими поцелуями я покрывал его животик, пока не добрался до пояса боксер. Я немного дразнил его, потому что тогда он выглядел таким красивым. Он все время извивался, стараясь быть ближе ко мне. Оставив свои губы над его спрятанным в трусах членом, я наслаждался звуками, которые он издавал. – Тебе нравится это, малыш? – пробормотал я, стаскивая до щиколоток боксеры, чтобы освободить его набухший розовый член. Я облизнул его головку, медленно двигая рукой по основанию. Я позволял ему трахать мое горло, пока слезы не начали собираться в уголках глаз, а челюсть сжиматься. Я отстранился, прежде чем он успел бы кончить. – Еще не время, любимый. Хочу сделать все правильно, – шептал я, двигаясь вверх по нему. Пока он извивался подо мной, я легонько покусывал его за ушком. Мне пришлось отодвинуться от него, чтобы найти презерватив и смазать гелем свои пальцы. Осторожно раздвинув его ягодицы, я медленно вводил один палец, пока я не задел простату, а он не застонал мне в плечо. – Больше, – просил мой мальчик. Он стянул с меня трусы, и я почувствовал сладкое облегчение, когда мой член освободился от них. Я добавил второй палец и потихоньку растягивал его.– Я готов, – простонал он, и я знал, что больше не смог бы сдерживать себя, поэтому я осторожно перевернул его и поцеловал в шею, прежде чем ввести свой член в него. Те звуки, которые выходили из него были столько красивыми и мелодичными, что я терял контроль над собой. – Черт, малыш, ты такой узкий. – Сильнее, – задыхался он. И я выполнил то, что он хотел. Я сильнее толкнулся в него, забывая обо всем. Он пульсировал вокруг меня, и я мог бы кончить только от этого, но должен был сделать все идеально для моего мальчика. Я вжимал его в матрас. Он хватался руками за простынь, чтобы не прикасаться к его члену. Мне чертовски сильно хотелось посмотреть на его лицо, когда он будет кончать. – Ты близко? Хочешь кончить для меня? – не в состоянии говорить, он кивнул и излился на грудь. Сделав еще пару толчков в нем, я тоже подошел к оргазму и упал рядом ним. – Господи, – выдохнул он. – Луи такой, – он засмеялся над моей дурацкой шуткой и тогда я понял, что никогда бы не хотел быть с кем-то другим. – Я безумно сильно люблю тебя. – Я тоже безумно сильно люблю тебя, идиот, – ответил он, прежде чем нежно поцеловать меня и уткнуться носом в мою грудь.

***

Мы сидели в его старой спальне и смотрели Бриолин. Вот как это началось. Он поднял меня с кровати, заставив петь «You’re the One that I Want», мы смеялись и хихикали друг над другом. Самые простые вещи на самом деле являются самыми лучшими. В этот самый момент я был счастлив сидеть в его комнате, пересматривая классику. Он, называя меня Денни и тыча пальцем мне в грудь, поет. Он дико улыбается, я уверен, что мое лицо такое, точно оно готово разорваться на две части. Он стучит по лампе. По лампе. По лампе, которую он постоянно роняет. Его маме нравится шутить над тем, что он все время что-нибудь ломает, будто ребенок. И в итоге, от его стуков лампочка лопается, а он хихикает. Пока я смеюсь над ним, он пытается казаться серьезным и притворяется, что сердится на меня, однако спотыкается об ковер и роняет нас. Мы не двигаемся. Просто смеемся на полу. Его руки притягивают меня ближе, и я кладу голову на него. Серая футболка пахнет маслом для попкорна и духами, возможно, стоит заткнуть нос, но мне комфортно. Мне комфортно с ним. – Мы не купим ламп, когда будем жить вместе, – и это первый раз, когда мы заговорили об этом. У меня закружилась голова, но единственное, что я видел перед собой – это то, как он спотыкается и падает везде в нашей квартире. – Мы покроем всю квартиру пузырчатой пленкой, – бормочу в его футболку я. Чувствую, как его улыбка становится шире и он начинает смеяться. Искренне и счастливо. – Давай сделаем это, – он шепчет так, словно это только наш секрет. Скорее всего, так и есть. – Да? – ему только восемнадцать. До сих пор мальчик. Переезд, кажется, скоро наступит. Я ничего не желал сильнее. – Мхм, – произносит он. Тогда это решено. Спустя три недели мы нашли идеальное место. Оно небольшое. Тут пахнет капустой и уксусом и вряд ли есть горячая вода. Но здесь одна спальня, две ванные комнаты и маленький балкон, который выходит на нашу улицу. Такое чувство, будто мы можем сделать тут наш дом. Никогда еще я не видел моего мальчика таким довольным. Он не переставал улыбаться, когда мы подписали бумаги. Ни тогда, когда мы собирали вещи, ни когда его мама обняла на прощание (она живет всего лишь в двадцати минутах езды от нас), ни когда мы ходили за коробками шесть раз и ни тогда, когда мы рухнули на старый пыльный диван. Первая ночь в нашей собственной квартире была просто сказочной. Я никогда не был так влюблен в моего мальчика. Я никогда не чувствовал, что нахожусь дома больше, чем в тот момент. Когда мы засыпали, он говорил об ужине вместе с нашими семьями. Говорил о ночных видеоиграх с друзьями и о том, что мои сестры могут оставаться у нас на ночь. Я засыпал, прижимаясь к нему, окутанный любовью.

***

Сегодня на английском профессор сказал, что если я хочу стать писателем, то должен писать что-нибудь о вещах, которые не имеют никакого смысла. Он посоветовал завести дневник и записывать то, что меня вдохновляет. Я сказал ему, что не знаю, что меня вдохновляет. Именно тогда он сказал то, что я не забуду никогда. Он сказал мне писать о местах. Небоскребах и переулках, покрытыми граффити. Писать о частных районах и пристанях на море. Он сказал мне писать о моем детстве и местах, где я улыбаюсь. Он сказал мне писать о природе. Например, как растут деревья или о цветах. Он сказал мне, что есть некая магий в небе во время заката, что-то такое, что нельзя объяснить, но я в любом случае могу попытаться изложить это на бумаге. Он сказал мне писать о боли. Покопать глубоко и найти то, что причиняет боль больше всего. Он сказал, что я должен выложить все эмоции на бумагу и написать все, как есть на самом деле. Нет ничего более интригующего, чем темные секреты. Ты должен быть искренним. Ты должен показать свою слабость, чтобы заинтересовать людей. Быть уязвимым. Но все, о чем я мог писать, так это о мальчике. О мальчике из ресторана с вьющимися волосами и блестящими глазами. Он не заказывает ничего, кроме кофе, но сидит там по часу, читая книги. Интересно, что если в один прекрасный день он прочтет мою. Он странный, потому что постоянно дергает ногой, кусает губы, но никогда не отрывается от чтения. Он может пролить кофе, но не вытрет, пока не соберется уходить. Я постоянно ловлю себя на том, что наблюдаю за ним. Он причудливый. И я все время хочу написать о нем. Я не могу даже думать, чтобы написать о чем-то или о ком-то другом, кроме него. Однако мне нужно узнать имя. Еще, возможно, я хочу поцеловать его в губы и написать поэму об этом. Стоит сохранить эту идею, чтобы воплотить позже. И я настроился, чтобы подойти к его столику. Я могу вспомнить, как подошел к нему. Он не оторвался от книги. Я прокашлялся несколько раз, прежде чем он поднял на меня глаза. Он очаровательно улыбнулся и тогда я заметил маленькие ямочки на щеках, и кажется, я влюбился. Он хотел протянуть мне руку для пожатия, но разлил кофе. – Oops, – передавая ему салфетку, я тихо засмеялся. – Hi, – он выглядит благодарным, поэтому я не мог ничего сказать или посмеяться над ним, или уйти от этого кофе-разливателя. Он просто такой ужасно милый, как я мог так поступить с ним? – Я Гарри. – Он Гарри. И он очень красивый. Я хочу писать поэмы о нем. – Луи.