Аргетлам

На следующий день Эрагон выехал в путь верхом на Кадоке рядом с Бромом. Всадник неплохо держался в седле, в отличие от меня. Моя несчастная тушка изнывала от палящего солнца и жесткого сидения. Здесь, в царстве юга, почти растаял снег, высунулась яркая зеленая травка, а маленькие речушки и не думали замерзать. Наш маленький отряд держался подальше от больших дорог, мы боялись привлечь ненужное внимание. И если Всаднику с его драконихой было все нипочем, то мы с Бромом безмерно уставали от ежедневной езды на лошадях. Я много думала о словах Брома и твердо решила учиться магии. В конце концов, сколько раз магия спасала Эрагона от гибели в книге, доказывая свою полезность. Не успели мы отъехать от лагеря, как Эрагон опять начал задавать Брому вопросы. Неисчерпаемая любознательность одновременно раздражала и восхищала старика. Я же чувствовала себя настолько уставшей, что мне было лень лишний раз открывать рот: мои губы потрескались, голова гудела, мне хотелось одного - лечь на землю и поспать по крайней мере сутки. Проклятая рана беспокоила все сильней. Тем временем Эрагон допрашивал Брома: — А как выглядит море? — Ну, что я буду тебе его на словах описывать, — пожал плечами Бром. — Ты наверняка и раньше слышал подобные описания. Я сама видела море один раз, в детстве. Оно запомнилось мне своими ласковыми, шумными объятиями, вкусным запахом маминых плюшек... — Слышать-то слышал, да хотелось бы все же знать, какое оно. Лагерта, а ты видела море? Я на секунду замешкалась, ведь по сюжету моей придуманной истории я никогда не видела его. После недолгого молчания, я сказала: - Моя мама рассказывала мне о море, сама я не знаю, как оно выглядит. Наверняка очень красиво. — Сам скоро увидишь, — вставил Бром, в глазах у него появилось мечтательное выражение, словно перед ним проплывали какие-то чудные, неведомые всем прочим видения. — Море — это воплощённая чувственность, — сказал он. — Море умеет страстно любить и ненавидеть, умеет смеяться и плакать. Море отвергает любые попытки связать его заклятиями, сбрасывает любые оковы. Сколько бы ты о нем ни рассказывал, всегда найдётся нечто, о чем ты и помыслить не мог… Помнишь, я тебе рассказывал, как эльфы приплыли из-за моря? — Помню. — Теперь они и живут далеко от морского побережья, но навсегда сохранили в душе глубочайшее восхищение морем. Грохот прибоя, запах солёного ветра — все это не раз вдохновляло эльфийских поэтов. У них есть поистине замечательные песни о море. Хочешь послушать одну из них? — Очень хочу! — воскликнула я в один голос с Эрагоном. Бром прокашлялся. — Я постараюсь как можно лучше переложить её для тебя с древнего языка на наш - современный. Это, по крайней мере, даст тебе возможность понять её смысл, хотя ты и не сможешь услышать, как она звучит в оригинале. — Он потянул за повод, остановил Сноуфайра и закрыл глаза. Некоторое время он молчал, потом негромко монотонно запел: — О, искусительница с телом текучим! Раскинув под небом лазурным свои золотые просторы, Зовёшь ты меня и манишь, ах, манишь! И буду я плыть вечно, вечно в просторах твоих, Но вовсе не ради очей той девы прекрасной, Что сердце связала мне белой вуалью, Благоухающей лилии уподобленной. Той связи ничто разорвать не способно, Лишь море одно разорвать её может, Хоть самого его рвут и древесные корни, И ветра порывы… Странной музыкой прозвучали эти слова, а Бром сказал: — У этой песни есть, конечно, продолжение. Она вообще очень длинная и называется «Дю Сильбена Датия». Я спел тебе только одну строфу. Эта песнь повествует о двух влюблённых, Акаламхе и Нуаде, которых разделила его неуёмная страсть к морю. Эльфы считают, что в этих словах очень глубокий смысл. — Эта песнь прекрасна! — искренне воскликнул Эрагон. Да, даже низкий, хриплый голос Брома смог передать мелодию и затаенную грусть этой песни. Когда вечером мы остановились на ночлег, Спайн был уже виден вдали — тонкая неровная линия чуть выше горизонта. Добравшись до подножия гор, мы свернули к югу. Бром радовался, что горы снова рядом: горы придавали его миру некую успокоительную завершённость. Тремя днями позже мы выбрались на широкую дорогу, утрамбованную колёсами многочисленных телег и повозок. — Это главная дорога, соединяющая столицу Урубаен и Тирм, — пояснил Бром. — Особенно её любят купцы. Здесь надо быть осторожней. Сейчас, правда, не самое оживлённое время для торговли, но многие пользуются этой дорогой постоянно. Мы поедем по ней некоторое время, пока не покажется Тоарк. Дни пролетали один за другим, а мы все ехали вдоль горного хребта в поисках перевала. Впрочем, на скуку Эрагон пожаловаться не мог: если он не зубрил слова эльфийского языка, то учился ухаживать за Сапфирой или пользоваться магическим искусством. Меня тоже заставляли учить древний язык, теперь я твердо знала, как по-эльфийски будет "Всадник", "трава" и "земля". Однако в виду моего ухудшающегося состояния, Бром давал мне большие поблажки. Эрагон уже научился убивать с помощью магии дичь, что весьма экономило нам время. Ему достаточно было взять небольшой камень и бросить в жертву. Он никогда не промахивался. И каждый вечер плоды его охоты жарились на костре. Каждый вечер также Эрагон упражнялся в фехтовании или же, но не так часто, бился с Бромом на кулачках. Мы с Сапфирой умирали со смеху, когда юноша начинал огребать по полной у Брома. Сухой старичок энергично награждал парня синяками и царапинами, тихо посмеиваясь себе в бороду. Дракониха больше не размахивала хвостом, она вполне мирно поглядывала на меня, переглядываясь с Всадником. За долгое путешествие, благодаря постоянному напряжению и упражнениям с мечом, Эрагон совершенно избавился от ребяческой пухлости. Руки у него стали мужскими, узловатыми, под загорелой кожей бугрились крепкие мускулы. Однажды я пыталась подвинуть его, чтобы забрать свое одеяло, и сколько бы я его не пихала и не толкала, то не смогла сдвинуть юношу с места. Затем пришлось разбудить Брома и пожаловаться на нехватку одеял. Себя я чувствовала одной большой кровоточивой раной. Рука почернела до самого плеча и не слушалась. Порой она немела до боли, из-за чего я мучилась по ночам. Когда мы наконец вышли к перевалу, я увидела, что со стороны гор, пересекая дорогу, мчится стремительный поток. — Это река Тоарк, — сказал Бром. — Теперь нам вдоль неё до самого моря ехать. — Как это? — рассмеялся Эрагон. — Ведь эта река течёт с гор в противоположном направлении! Или она делает петлю? Ведь иначе ей до моря никак не добраться. Бром поправил свой перстень и принялся объяснять: — Дело в том, что в самом сердце гор лежит озеро Воадарк, и из каждого его конца вытекает по реке. Обе эти реки носят одинаковое название: Тоарк. Сейчас перед нами та, что вытекает из восточного конца озера и бежит к югу, петляя в зарослях. В конце концов она впадает в озеро Леона. А вторая река как раз течёт к морю. Через два дня мы вышли к скалистому уступу, с которого открывался широкий вид на холмистую местность, раскинувшуюся перед ними и сильно понижавшуюся у горизонта. Понимая, что именно там и находится море, я даже застонала: сколько лиг ещё предстоит преодолеть, прежде чем мы туда доберемся! Бром, указывая пальцем куда-то вниз, сказал: — Вон там, чуть севернее, лежит Тирм. Это очень старый город. Говорят, именно там впервые поселились эльфы, прибыв в Алагейзию. Цитадель Тирма никогда и никем не была взята, а воины его не знали поражений. На следующий день до полудня мы спускались к подножию гор и наконец оказались по ту сторону Спайна. Местность здесь была лесистая и быстро понижалась по мере их продвижения к морскому побережью. Лишившись спасительных гор и холмов, за которыми всегда можно было скрыться, Сапфира теперь летела низко над землёй, используя в качестве прикрытия каждую ложбину или возвышенность. Когда леса остались позади, местность вокруг сильно переменилась. Земля здесь была торфянистая и вся заросла вереском, ноги утопали в мягких мхах. Камни и ветви деревьев тоже были покрыты зелёными мхами, мох обрамлял берега ручейков, кружевным узором изрезавших землю. Там, где копыта лошадей особенно глубоко проваливались в мягкую почву, тут же возникали крошечные озерца: земля, точно губка, была пропитана водой. Вскоре Бром, и Эрагон и я были с ног до головы покрыты брызгами жидкой грязи. — Почему здесь все такое зеленое? — удивлялся Эрагон. — У них здесь что, зимы не бывает? — Бывает, но зимы здесь мягкие. С моря волнами наползают густые туманы и не дают морозам пробиться сюда и уничтожить растительность. Некоторым такой климат очень даже нравится. Что до меня, правда, то мне подобная сырость всегда навевает тоску. Вечером мы постарались разбить лагерь на самом сухом клочке земли, какой только сумели найти. За ужином Бром излагал мне и Эрагону план дальнейших действий: — Тебе придётся до самого Тирма ехать на Кадоке. Теперь, когда мы уже довольно далеко от Спайна, есть большая вероятность встретиться с другими путниками, так что лучше тебе все время быть рядом со мною, ибо старик, путешествующий в одиночку, всегда вызывает подозрения. А если ты при мне будешь, никто лишних вопросов задавать не станет. Кроме того, не хотелось бы, чтобы в городе нас кто-то заприметил и стал бы задавать вопросы, откуда, мол, вы да зачем сюда прибыли. — Мы назовёмся своими настоящими именами? — спросил Эрагон. Ой, Эрагон - такая наивность! Я едва удержалась от того, чтобы не передразнить его вслух. — Ну, Джоада нам провести, конечно, не удастся, к тому же он знает моё имя, и думаю, ему можно будет и твоё имя доверить. Но для всех остальных я буду Нил, а ты — Эван, мой племянник, а Лагерта - твоя сестра. Если кто-то из нас случайно оговорится и нечаянно своё настоящее имя назовёт, ничего страшного. Но вообще-то очень бы не хотелось, чтобы кто-то наши настоящие имена запомнил. Есть у людей такая неприятная привычка — запоминать именно то, что не следует. - Но Лагерта не похожа на мою сестру! - возразил Эрагон, смерив меня взглядом. Да уж, высокий, синеглазый блондин мало походил на брата черноволосой и черноглазой девушки. - Может, тогда я буду твоей невестой? - хихикнула я, посмотрев на юношу лукавыми глазами. Эрагон шутливо замахал руками: - Чур меня, чур! Мы расхохотались, а Бром тем временем вставил, беззлобно усмехнувшись: - Тогда будешь его двоюродной сестрой.