Золотые кудри

- Сколько лет прошло с тех пор? Десять? Пятнадцать? - Не помню. То было замечательное время. Я учился в 9 классе мегакрутой школы, выпускавшей исключительно ученых. Тогда мы еще не понимали, для чего именно потребовалось государству столько ученых, мы просто радовались, что нас, истинных технарей, не заставляют учить историю и право и почти не требуют знания языков, даже родного. В начале учебного года в нашу школу перевелась девушка с золотыми кудрями. Не в наш класс, в одиннадцатый. Тогда мы еще не познакомились лично, но я многое о ней помню: она не была красавицей, трудно находила общий язык с одноклассниками (парни из одиннадцатого, с которыми я был знаком, все уши прожужжали про «новенькую недотрогу»), но она запоминалась, бросалась в глаза. «Чем хоть занимается ваша недотрога?» - спросил я однажды у друзей из одиннадцатого. «Не знаем. Вечно с биологичкой болтает, лягушек каких-то режет, да в хим.лаборатории пропадает» Никто тогда еще и не догадывался, что эта девушка с золотыми кудрями, доходящими до пояса, станет самой известной из светил в области биологии и химии. Вы бы не нашли в школе человека, который бы не знал «девочку с золотыми кудряшками», но вряд ли хоть кто-то из них назвал бы ее имя. Славное было время. Мирное. Уже много лет идет война. Много лет главы государств не могут договориться и запугивают друг друга, выставляют дураками, поливают грязью. Только жертвами запугивания чаще всего становятся невинные. - Моя совесть не так уж и чиста. Да, ее совесть запятнана самой страшной грязью. Она создавала то, чем пугали друг друга главы государств, то, чем уничтожались целые города, то, что разрушало человеческие судьбы. Биологическое оружие. Уже на третьем курсе (я тогда учился на первом в том же университете) ее сняли с учебы. Оказалось, что она освоила учебную программу и уже уехала работать на какую-то военную базу. Ее фотография еще долго висела на доске почета. В вузе мне тоже не суждено было познакомиться с девушкой с золотыми кудрями. В наше военное время ученых уничтожают шпионы других государств. Одного за другим устраняют, чтобы помешать стране создавать боевую мощь. Только будущим ученым об этом не говорят. Иногда покажут похороны какой-нибудь шишки в области науки, выразят лживые соболезнования, обвинят во всем «хитрого врага»… А о том, что тысячи ассистентов и младших научных сотрудников умирают от подстроенных аварий, молчат как рыбы и обучают новых талантливых жертв. -Я знала, что когда-нибудь моя страсть принесет мне смерть. Она пострадала от того, что создала: кто-то подстроил аварию на военной базе. Телевизионщики сразу заподозрили в этом шпионов других стран, бегали по другим базам, «вычисляли» врагов, проводя журналистские расследования. Тогда я и познакомился с ней. Мне еще никогда не было так жаль потерянного времени: я хотел познакомиться с той увлеченной биологией девушкой с золотыми волосами, а познакомился с увядающей женщиной, превратившейся в скелет, обтянутый серой кожей. Она вернулась к работе, но не создавала больше оружия. Она создавала лекарство. «Себя могу вылечить только я», - утверждала она. И всегда добавляла: «К тому же не одна я пострадала от своей глупости». Глупостью она называла то, чему посвятила всю свою короткую жизнь. Всегда распущенные кудрявые волосы, достававшие до пояса, обрамляли ее серое худое лицо. Она почти ничего не ела, много работала и пила воду литрами. - Преждевременное старение, худоба, обезвоживание - вот что я готовила людям. Хорошо, что этот чертов подарок я преподнесла только себе. Сейчас она постоянно находится на работе, а я не могу оставить ее одну. Все боюсь, что я уйду, а она умрет. Глупый страх, но если она не успеет приготовить лекарство и умрет у меня на руках, я буду знать, что до последнего был рядом, а не бросил в самый тяжелый момент. -Похороните меня за плинтусом, - говорит она, слушая радио, по которому объявили, что великий ученый Такой-то Такой-то будет очень пышно похоронен завтра. «Мы будем чтить его память, ибо он создавал мир для нас, но вражеские шпионы погубили наше светило». Давят на жалость, вбивают в головы людям, что нужно бунтовать, агрессивно относиться к тем, «кто не с нами», даже к тем, кто занял нейтралитет. - Что? - Книга. Павел Санаев написал. Когда-то очень давно он был популярен. - Я не читал. У нас в школе литературу перестали преподавать с пятого класса. - Пропал мир, если дети не читают ничего с пятого класса. Она тряхнула волосами и, надев халат, скрылась в своем кабинете. Через час ей стало плохо. - Я умираю, ты это знаешь. Я много натворила… За что была наказана. Эх, понять бы раньше. Еще через два часа начался бред, агония, слезы, мольбы о пощаде, просьбы дать ей лекарство, которого не существует, а еще через час девочка с золотыми кудрями, обрамлявшими серое старческое лицо, умерла. На следующий день в нашу лабораторию приехал мужчина. Полистал ее тетрадки, посмотрел на незаконченное лекарство, которое было почти доведено до годного состояния, и сжег все. Сказал, что враги могут узнать о лекарстве, и тогда оружием, которое она создала, никого не напугаешь. Я долго смотрел на огонь, уносивший несколько месяцев нашей совместной работы. Легко ему было сжигать это все – он не был с ней знаком, он не болел, он не знал, что такое медленно и мучительно умирать от своего же оружия. Потушив огонь на заднем дворе лаборатории, я надел халат. Ее кабинет уже занимает новое светило в области биологии. Оказалось, что незаменимых людей нет. Я не был на ее похоронах. Там все было слишком пафосно и наиграно. Там были журналисты, которые написали что-то о проделках шпионов, о скорби, о вкладе, внесенном ею в науку… Кто-нибудь помнил о скорби, когда горели ее работы? Кто-нибудь помнил о скорби, когда сгорела ее жизнь? Ничего теперь не осталось. Слишком большой памятник, да пышный погребальный венок. А ей этого было не нужно. Я работаю теперь в новой лаборатории: перевелся, когда мне «тонко намекнули», что я не смогу продолжить ее дело. Я даже не знаю, занимает ли все еще новое светило науки ее кабинет. Так странно… Будто и не было девочки с золотыми кудрями. Но ведь я ее помню.