Осколки

Когда Робин впервые пришла к нему – они договорились, это игра. Просто времяпровождение, потому что в ту ночь они оба потеряли счет своим мыслям. Он – потому что было ночью даже солнечный корабль покрывается льдом. Она – потому что ее звали Нико Робин, и это уже само по себе было достойной причиной. У Нико Робин нет правил, она – нарушение их вечное и непризнанное. Не солнце, но луна – осколок ее на утреннем небе. На нее можно смотреть, касаться не стоит. И приходит она в те моменты, когда внутри поселяется невыносимая пустота, холод с запахом свежего белья и лимонника, с запахом одиночества. Нико Робин приходит первой. Вечность – за ней. - Я тогда был ребенком, - начнет рассказывать он ей, потому что сама она никогда не спросит. – Он был взрослым мужчиной. Его звали Коразон, но это не его имя. Он брал меня так, как хотел. И мне это нравилось… Он будет говорить и дальше – не понимая, какое из этих откровений она сочтет большим. Нико Робин молчит, потому что ей нечего сказать. Она молчит, потому что молча можно узнать больше. А еще она молчит, потому что так принято. Нико Робин хорошо воспитана. Она не прервет твоих излияний, когда ты обнажен, возбужден и плачешь, тоскуя по взрослому насильнику, убитому много лет назад. Так принято. - Он был братом Джокера, ты же знаешь… Родным и младшим. Сразу в двух ипостасях. Мне он не был никем. И я ему. Он трахал меня… Знаешь, как больно, когда твой анус раздирает огромная сила, а в горло тебе толкают свой язык?.. Знаешь? Это больно, Нико-я… Больно и приятно. Чуть терпко. Мне понравилось не сразу, конечно, но понравилось. Я был гребаным ребенком. Робин поворачивается к нему обнаженным боком, привстает, ей так идет больше – при свете утренней луны, ее кожа кажется молочной. Сама она очень красива – но не безупречна, ей уже тридцать, но так даже лучше. Если бы ее тело было юным и безмятежным, ему бы пришлось играть роль опытного война. А так они на равных. Она молчит, согревая его раненное сердце дыханием. Он молчит, разглаживая красивые шрамы на ее груди. Такие оставляют зубы… У младенцев зубов не бывает. - Джокер знал, что Коразон любит мальчишек… Он даже поощрял. Я сейчас думаю – ему нравилось думать, что любимого брата можно удержать подле себя, просто подсовывая ему мальчишек. Он, видишь ли, Нико-я, любил Коразона больше жизни, больше мира, больше всего того, что мы, люди, обязаны ценить. Но я ему тоже нравился. Потому что я был ребенком с неизлечимой болезнью, потому что я был братом только Лами, а Лами давно умерла и воскресить ее было нельзя. - Джокер любил его, а мной пользовался, - с грустью закончит он, и непонятно будет, чего здесь больше – сожаления, что он оказался на вторых ролях или слепой ревности. Нико Робин смотрит тускло и понимающе – как кошка – потом переворачивается на спину. Вот это лучше всего – две высокие груди, плавная линия живота. Даже просто смотреть на такое – блаженство, а прикоснуться… Ло касается снова, снова, потом делает паузу – сделать глубокий вдох. Его язык плавный и мягкий. Коразону нравилось, когда его язык делал так. Нико Робин не нравится ничего, но она терпит, не отворачиваясь. Это в ней лучше всего. Вечный лед, который не растопить. Вечный лед, который в ней поселили задолго до него – и ему нет дела до первопричины, до источника, до самой Нико Робин… - Он каждую ночь обещал, что она будет последней, - прошепчет он, когда короткими спазмами она, наконец, отогреется у его груди. – Он был взрослым, взрослые врут… Джокер тоже был взрослым… Он обещал ему беречь его, но вместо этого убил его на моих глазах. А я убью Джокера. Потому что я тоже взрослый. Слезы заливают его лицо, пачкая молочно-белую кожу Нико Робин, голубые, как море, глаза, шрамы, сотни шрамов на ее теле. В ту ночь, когда она впервые пришла к нему, он тоже плакал. Тоскуя не то по своему детству, не то по Белому городу, не то по человеку, который делал ему смешно, когда падал на пол, и больно, когда падал на него. Плакал – прижимаясь к теплому нутру щекой, плакал, ощущая себя внутри ее тела, снаружи, везде. Плакал, потому что черное солнце погасло, чтобы больше никогда не появится на его небосклоне. А Нико Робин никогда не была солнцем. Она – луна. Осколок ее. И до рассвета – час, два, да что там… - Я тогда была ребенком, - вдруг негромко скажет она. – Он был взрослым мужчиной. Его звали… Вечность к ним, плачущим, приходит первой. Осколок луны – за ней.