Город мёртвых

Под обвалами старого сарая сгущалась пыльная тень; на сухой траве в полубредовом состоянии, как после сна, когда продолжаешь неумолимо хотеть уснуть снова, лежал парень, закинув за голову руки. Идеальная картина, вырезка фрагмента – кадр с подогнанными под ситуацию тонами. Тошнотворная декорация. Высохшие, потрескавшиеся губы, но не менее соблазнительные своим безобразием; глаза цвета терпкого, едва разбавленного кофе с той же горечью, глаза с полопавшимися сосудами и скопившейся алостью в уголках. Психи должны выглядеть идеально. По закону жанра. Что ж, Кай, найдётся, обязательно найдётся художник, который напишет твой портрет. Ты был бы идеален. - Не осточертело виснуть в галлюцинациях? Голос раздаётся откуда-то позади, и Кай слишком ленив, чтобы оторваться от созерцания идеального тона неба – пресно-серого, как грязная вода. Кай, как мы нарекли своего героя, не помнит своего имени, поэтому носит сценическое – предельно простое и чертовски симпатичное. Не выдумывайте сказок о Герде и мальчике с холодным сердцем. Впрочем, дело не в имени: его бы и не было до сих пор, но обстоятельства иногда складываются иначе, даже у людей прогнивших, у людей, стоящих подле эшафота добровольно. - Проваливай. - Я просто верну одолженную книгу. Парень, обладатель ровного голоса и никогда не меняющегося взгляда, ненадолго сел позади тенью за своим младшим братом. Знакомьтесь. Сухо, старший брат нашего подопытного. Всегда был немного отчуждённым человеком, не шёл на конфликты, совершал, как вы, люди, говорите, «преступления» тихо и незаметно для остальных. «Защитником» нарёк себя не сам, однако в некотором роде своё имя он оправдывает. Меня удивляет одна вещь, которая и вас, возможно, удивит. Сухо следует за Каем тенью по пятам всю его грёбаную жизнь. И все шалости, которые младшенький совершал, не то чтобы сходили с рук, но в некотором роде по-особенному отпечатывались в старшем. Иными словами, если у вас есть клеймо в виде брата, который превращает вашу жизнь в дыры от пуль, вам бы захотелось восполнить дыры мучениями братишки. Сухо восполнял эти дыры иначе. И то, как ему это удавалось, не известно никому. Никому вообще ничего о нём не известно. - Я говорил тебе, не смей трогать то, что моё. - Скажешь мне это в следующей жизни, если родишься не здесь же, - Сухо разглядывал Кая из-под опущенных ресниц. - Проваливай. - Повторяешься. Старший брат, действующий на нервы, исчез также скоро и тихо, как появился. Такие разговоры - если они были разговорами - всегда однообразны и заканчивались одним и тем же "проваливай", которого хватало Каю, чтобы устать. Одно слово - и разговор исчерпан. Одно слово - и ты уже чертовски хочешь спать. Сухо всегда был здесь; он стал для Кая взглядом, прожигающим спину. Книг здесь, между прочим, нет. Но был писатель – прелестный малый, который повесился прошлой весной (если это была весна) и стал одним из немногих, кто умер здесь по собственной воле. Просто никто не успевал захотеть покончить с собой: всё заканчивалось слишком быстро. Работы его были неоформленными набросками всякого дерьма, что понравилось бы людям, живущим вне. Следующим писателем городка стал не менее чудесный паренёк, чьи работы были такими светлыми, пропитанными дешёвой искренностью, что это чертовски смешило Кая. Какая наивность и лёгкость. Будто душа паренька весила не больше пёрышка. Жаль: его останки догнивают уже месяц в завале леса. Это была красивая история. Достойная того, чтобы по ней написали книгу. Но её уже никто не напишет: ни повесившийся Чен, ни главный герой, съеденный Каем.

***

Город, живущий на костях, окружён чистыми водами реки Февраль. Здесь всегда спокойно; место, похожее на портал в разные миры. Огромный висячий мост над рекой сапфирового цвета еле держится и служит лишь красивой декорацией к пейзажу. Здесь, в умиротворённо-мёртвой тишине Кай впервые встречает юношу (так же, как и юноша впервые встречает местного жителя), глаза которого сияли так, будто с собой у мальчишки мириады улыбок, ни одна из которых не отразилась на его губах. - Привет? Кай не отвечает. Он не говорит, что люди, переступающие черту этого города, становятся его жителями. Он не говорит, что отсюда уже не вернуться. Он улыбается не своей улыбкой, чужой и сводящей скулы: одной из тех улыбок, которую он ещё украдёт у Кёнсу – паренька, с ожиданием смотрящего в тёмные глаза Кая. Проходит пара дней, похожих на сгусток серого плевка откуда-то свыше. За это время Кёнсу успевает обосноваться в развалинах чужого, забытого захолустья, находящегося в глубине леса с голыми деревьями. Кай узнаёт это из своей первой слежки за ним, а из второй слежки он узнает имя и род деятельности мальчика. Кай не узнает, что этот мальчик старше него самого, да и какая к чёрту разница, если Кёнсу – крохотный сгусток мелких проблем и обладатель шикарных глаз – навсегда останется Каю маленьким мальчиком. С невообразимо вкусными внутренностями. За первые два дня он пристрастился к наблюдению за каждым шагом неизвестного существа. Оно говорило совсем не так, как здешние, но понять его было можно, и всё в этом мальчике было так забавно и притягательно, что Каю хотелось его потрогать. Всего целиком. Это была необъяснимая потребность, но настолько сильная, что Кай мог обходиться без еды и сна, но только не без Кёнсу. В конце концов, преодолеть это он не смог. - Кёнсу. - О. Снова ты. В развалинах, не защищающих жильца от дождя и холода, было по-своему уютно. Всё здесь было в бумагах, и каждый раз Кай, приходя полюбоваться, делал из рукописей Кёнсу самолётики. Поэтому место, где жил новоприбывший, стало похоже на белое пятно в блеклом лесу. На мелкую хижину, укутанную бумажными самолётами. - Ты, вероятно, даже не думаешь о том, как мне жаль свои рукописи, - говорит Су, когда Кай в очередной раз превращает его труды в гору смятых под оригами бумажек. - Ты всё равно их не будешь публиковать. Никто их не прочтёт. - Может быть, однажды, такой придурок, как ты, наткнётся на мои рукописи. Кай не стал спорить. Его ленивый смех заполнил тишину леса своими отголосками. В последнее время этот звук так часто здесь слышится. Может, действительно найдётся какой-нибудь неудачник, который наткнётся хотя бы на одну страницу рукописи Кёнсу и посмеётся так же, как смеётся сейчас Кай. _____ В их разговорах никогда не было ничего содержательного; не было обязательств для встреч (какие обязательства в этом-то городе), не было даже знакомства, если не считать случайное столкновение по прибытии Кёнсу. Момент озвучивания своих имён затерялся где-то среди таких же тусклых моментов, но каким бы пустым ни было их времяпровождение, Кай чувствовал заполненность: заполненность пустоты прелестным мальчиком с глупыми подобиями рукописей. - Зачем ты сюда приехал? Сегодня был на удивление свежий день, если этим словом можно каким-то образом описывать местную погоду. Возможно, этой свежестью просто разило от Кёнсу. Немного кружило голову, и такие капризы здоровья делали Кая похожим на человека. - Странно: ты никогда не спрашивал, что я пишу, зачем я пишу, как я жил и почему живу именно так и именно здесь, но спросил то, на что ответ будет очевидным. Но Кай так и не узнал ответа. _____ Старший брат Кая в один из таких дней застал его там же, где обычно тот проводил своё время раньше – у своего сарая возле леса. На этот раз он пришёл не за книгами или за тупыми разговорами. Хотел ли Сухо убедиться, что его младший братик сдох или жив, - это вряд ли. Но присутствие Кая на своём месте в некотором роде подействовало на Сухо так же успокаивающе, как действует на людей наличие денег или убеждённость в том, что люди, которых они ненавидят, страдают. - Выглядишь так, как будто кого-то зарезал. И похудевшим. - А ты, хён, как всегда выглядишь отвратительно. Сухо никогда ничему не удивлялся. Особенно Каю и всему тому, что тот мог сказать или сделать. - А у нас туристы, представляешь. Сюмин уже изнасиловал близняшек. - Ну и за что вы так с гостями? - А ты, Кай, за что так с мальчишкой? Притворная человечность. Любопытство. Голод. Где-то здесь, в промежутке между первым самолётиком и последним взглядом Сухо началась игра. ____ По земному, цивилизационному отсчёту сегодня был двадцать третий день прибытия Кёнсу. Именно на двадцать третий день он сообщил, что закончил свою неопубликованную и вряд ли когда-нибудь станущей публиковаться книгу. - Поздравляю тебя с окончанием бесполезного дела. Как насчёт присоединиться ко мне в складывании самолётов? Кёнсу бросил обиженный взгляд, но была ли обида неподдельной - узнать было невозможно. Кай чувствовал: тот готов принять такую правду. Кёнсу чувствовал: он научился дышать другой жизнью. - Дурак. Хоть бы раз сделал журавлика. Рядом с Кёнсу невозможно было не улыбаться. _____ Прошло ещё совсем чуть-чуть, прежде чем Кай понял: там, где истлели остатки человечности, светит луч, пробивающийся сквозь него самого. Кёнсу это видел. Но, знаете, это же всего лишь шутка. ____ - У вас тут, видимо, кроме тебя никого нет? - спросил Кёнсу как-то, когда Кай умывался холодными водами Февраля. На берегу было великолепно. И жутко. Кёнсу смотрел на своё отражение в сапфировой глади, и от стеклянного взгляда напротив становилось до дрожи холодно. - Есть. Но вряд ли тебе нужно с ними знакомиться. - Много здесь людей? - Людей здесь нет, но таких, как я, около сотни. Хотя раньше на берегу здесь всегда можно было кого-нибудь встретить. - Может, по какой-нибудь там легенде, этот город был Эдемом. - Может быть. А может, если Бог – или кто там у вас – перепутал ад с раем, то тогда, наверное, все земные ангелы будут гореть. Ты тоже. - А ты будешь носить белое одеяние и крылья. И они рассмеялись. Звон, похожий на мелодию колокольчиков, разносился отовсюду, но Кёнсу этого не заметил: Кай сказал, что пора уходить. Иначе бы Кёнсу ждала совсем другая смерть. ____ Это начинает раздражать. Кай чувствует, что он заболевает. Не может спать. Галлюцинации. Бесконечный голод. Он смотрит на Кёнсу, и прежнее любопытство крепкими корнями врастает в глотку. Он смотрит на Кёнсу, и рёбра разрывают лёгкие. Он смотрит на Кёнсу, смотрит в Кёнсу, и... Когда тот приступает к своей следующей книге, от него не укрывается состояние Кая: он будто рассыпается. Наверное, это было неправильное слово для парня, который выглядел гораздо крепче и выше Кёнсу, однако некогда излучаемая им сила, ощущение небезопасности рядом с ним, - это исчезло. Как снег тает на ладонях, Кай таял так же, и всё же тем, кто растаял, был не он. К слову, в день смерти Кёнсу как раз пошёл снег. И свою вторую книгу он не успеет закончить. ... Кай смотрит в Кёнсу, и хочет вгрызться в него, в самую грудную клетку; дышать им, чувствовать его внутри себя, попробовать Кёнсу на вкус. В ушах отдаётся пульс. Кёнсу устало улыбается и предлагает Каю отдохнуть. _____ Я уже говорил вам, но скажу снова: всё это нормально. Люди, болеющие людьми, страдают так же, как страдают те, кто болеет ангиной. Человека, который сломал ногу или подхватил бронхит, мы будем жалеть. Приносить ему апельсины и потакать маленьким капризам. Того, кто убил человека, мы жалеть не будем. Мы будем его унижать, ненавидеть, и, в конце концов, мы будем желать ему умереть. Давайте же, унижайте того, кто потерял зрение. Ненавидьте того, кто болен Альцгеймером. Желайте умереть тому, кто болен воспалением лёгких. Бог ты мой, как забавно. Я хочу это видеть. Я хочу посмотреть на этот хаос. Бедняжка Кай. Бедняжка Кёнсу. Запаситесь горячим чаем и холодным сочувствием. _____ В конце концов, болезнь Кая вплелась стеблями в его голову. Как вьюн. Мерзкий сорняк, разрастающийся, словно вирус. Когда-то Кай был прелестным ребёнком. Вырос он, правда, подонком, и всё же был одним из немногих жителей Q., которые не уничтожали живность просто так. День был светлый. Возможно, это просто от Кёнсу веяло светом. - Сколько мы уже не спали? - Понятия не имею. - Здесь я совсем потерялся во времени, - он устало посмеялся, хотя это было неуместно. - Рукописи съедают меня без остатка. Надо отдохнуть. Тебе, Кай, в первую очередь. Ты выглядишь почти неживым. Это был, вероятно, самый большой его ответ Каю за всё это время. Кёнсу уложил Кая рядом, скинув бумаги, и укрыл своим пледом, который ни черта не защищал от холода подступающей зимы. Здесь было туманно и пусто – они были единственным, кто жил в этом лесу. Мальчик, прелестный малый, лёг рядом, и ему вдруг подумалось, что если Кая не будет рядом... - Доброй ночи, - сказал Кёнсу. Ему не хотелось думать ни о чём. - Доброй ночи, - ответил Кай. Кёнсу умер молча, но его стеклянный взгляд – как тогда, в отражении реки – всё же остался с Каем. Что же там, за ледяными глазами, Кёнсу унёс с собой, Кай не догадывался. Кай так же не догадывался, ломая рёбра холодного тела, о том, успел ли Кёнсу ощутить что-то. Когда он пережёвывал печень, ледяная сталь мёртвых глаз была словно по-живому прожигающим взглядом, но уже не отсюда. Чонин утопал в бордовой, вязкой жидкости; блевал съеденной печенью и ел снова. Он съедал Кёнсу целиком, без остатка; только косточки оставались памятью о том, что некогда тело юного мальчишки, прибывшего в город сколько-то там дней назад в дурацкой оранжевой футболке, когда-то существовало. Кай кусал мёртвые губы. Съедал их. И его выворачивало наизнанку. Вы только посмотрите на это: белые самолётики рукописей Кёнсу утонули в его же крови.

***

Февраль, как всегда, недвижим и бездыханен. Второй день на эту выброшенную миром яму валит снег, такой чистый и поблёскивающий, как глаза предельно знакомого нам героя. Кай не помнит снега в этом городе. Ему было, может, примерно семнадцать, когда всё здесь покрылось льдом, и на этом всё. Если бы в Сеуле не было снега те немногие годы, что Кай там прожил, он мог бы сойти сейчас с ума: белая пыль с неба, ещё одна галлюцинация. Он стоял у Февраля, когда самолётик, белоснежный и мокрый самолётик тонул у самого берега. Нельзя сказать, что у такого существа, как Кай, что-то внутри дрогнуло: это же смешно и невозможно. Но что-то было в этом моменте, застывшем, как вся жизнь вокруг него и в нём самом. Что-то драматичное: такое, что можно запить своими самыми сокровенными слезами, которые мы, люди, выплакиваем тихо в темноте, чтобы никого не разбудить, или которые вырываются из нас, когда мы падаем посреди дороги и просто не можем подняться. Что-то было в этом моменте: в этом снеге, который был единственным живым механизмом, и в этом самолётике, готовом порваться в ладонях Кая из-за любого неосторожного движения. В растёкшихся по тающей бумаге словах. «Может, если кто-то там, наверху, перепутал ад с раем, то тогда все земные ангелы будут гореть. Ты тоже».