Террор

Матросов на переполненном «Терроре» вполне хватало, чтобы позволить вахтенным сменять друг друга на палубе каждые два часа, и у третьего лейтенанта Кеплингера не было, по сути, никаких причин, чтобы вызываться эту вахту нести. Более того, он был совершенно не обязан этого делать. Однако вот уже сорок пять минут как он стоит на палубе, переминаясь с ноги на ногу, чтобы не получить обморожение, и, прислонив свой дробовик к поручню (даже в толстых округлых руковицах держать оружие дольше двадцати минут не представляется возможным), пристально вглядывается в каждую тень, которые то возникают, то пропадают на торосистых ледяных полях, простирающихся вокруг корабля, насколько хватает взгляда. Солнце садится, и за то время, что Кеплингер несёт вахту, вечные снега из светло-голубого окрашиваются сначала в багровый, а затем в тёмно-фиолетовый цвет. — Лейтенант Кеплингер! — раздаётся рядом голос капитана Вессельского. Кеплингер заметно вздрагивает, и пытаясь развернуться, неловко подскальзывается на наклоненной палубе. Вовремя успевая схватиться за поручень, он левой рукой подхватывает дробовик, а правой отдаёт честь, вспоминая в последний момент, что тем самым нарушает правила этикета, принятые на корабле. Вессельский улыбается, наблюдая за неловкостью третьего лейтенанта, который кажется таким неповоротливым из-за стольких слоёв одежды, однако быстро успевает одёрнуть себя и вернуть прежнее серьёзное выражение лица. Несмотря на вынужденную строгость, которую Вессельский старается проявлять в общении не только с членами команды, но и с офицерским составом, Кеплингер упорно вызывает в нём какие-то куда более тёплые чувства, чем ему, как капитану, следовало бы испытывать по отношению к своим офицерам. «Всё потому, что я немного пьян», — думает Вессельский, пытаясь вспомнить, когда с момента отплытия из Гамбурга он был абсолютно трезв, и не может припомнить ни одного такого дня. «Это ровным счётом ничего не значит, — про себя размышляет он, — даже после бутылки виски я лучший моряк и капитан на всем этом чёртовом флоте». Вессельский поправляет шарф и, хватаясь за обледеневшие перила, подходит ближе к третьему лейтенанту. — Плангер доложил мне, что вы снова добровольно вызвались нести вахту, — как можно строже произносит Вессельский, и его командный тон заставляет Кеплингера вытянуться по стойке смирно сильнее, чем это вообще возможно в таких условиях. — Я хочу знать причину подобной самоотверженности. — Да, капитан, — отвечает Кеплингер, но тут же снова замолкает, не зная, чем объяснить свое поведение. Настоящая причина, по которой лейтенант в последнее время сторонится команды, а особенно помощника конопатчика и его проклятого дружка-идиота, кажется ему настолько постыдной, что лейтенант поклялся самому себе, что никогда не расскажет о ней ни одной живой душе. Доложи он сразу, что стал свидетелем мужеложства здесь, на «Терроре», и приговор этим двоим матросам не замедлили бы привести в исполнение. Но в эту проклятую минуту Кеплингер в сотый раз прокручивает тот момент у себя в памяти, и он словно смотрит в кривое зеркало. Там, в трюме он видит не пальцы тщедушного Хикки, впивающиеся в спину простофили Мэнсона — нет, это его собственные руки ласкают спину другого мужчины, не стоны матроса слышит он, но свои, звучащие у него в мыслях каждый раз, стоит ему лечь в свою холодную койку. Запах виски. Колкая щетина. И объятия, настолько сильные, что перехватывает дыхание. Кеплингер мотает головой, и видение исчезает. Остается лишь тёмный отсек, две мужские фигуры, и он сам. — Проваливайте, — сдавленным голосом хрипит Кеплингер, — проваливайте! Хикки пытается что-то лепетать в своё оправдание, коверкая слова своим мерзким акцентом, но Кеплингер ничего этого не слышит. Он так и остается неподвижно стоять, вперив остекленевший взгляд в пустоту, пока Хикки с Мэнсоном не убираются оттуда. Кеплингер облокачивается спиной о перегородку и медленно опускается на пол. Он словно успевает забыть об увиденном и обращается уже только к себе. «Ну, почему, почему именно он?» — Лейтенант закрывает лицо руками. В тот момент ему впервые за долгие годы хочется заплакать, но к своему удивлению он, наоборот, смеётся, и этот смех — странный и безжизненный — эхом разносится по отсекам. В наступившей тишине слышны лишь скрежет, хрип и стоны «Террора», который, как и сердце Кеплингера, раскалывается под натиском сжимающего его льда. — Лейтенант, — голос Вессельского возвращает Кеплингера в настоящее, — послушайте, если есть нечто, что в силу каких-либо причин вы не можете рассказать, опасаясь за свою жизнь, — уже более доверительно добавляет Вессельский, — уверяю вас, что приложу все усилия, чтобы… — Капитан, смею вас уверить, — перебивает Кеплингер, невольно ужасаясь допущенной вольности, — случись что-либо, требующее вашего вмешательства, я незамедлительно доложил бы вам, как того требует Устав. Поверьте, моими поступками руководит лишь желание служить примером для всего экипажа. Кеплингер смотрит прямо в глаза капитану Вессельскому, надеясь, что его ложь останется нераскрытой. К радости лейтенанта капитан кивает, словно в подтверждение того, что верит этому нелепому объяснению, или делает вид что верит, Кеплингеру всё равно. Облокотившись на поручень, как недавно сам лейтенант, капитан устремляет взгляд куда-то вдаль паковых льдов. Солнце садится, и на какой-то момент снежные поля, словно по волшебству, начинают светиться изумрудно-зелёным светом. — Не будь тут холодно, как на девятом кругу ада, я бы сказал, что такого цвета бывают лишь луга у нас в Баварии, — внезапно произносит Вессельский. Несколько невероятно долгих минут он продолжает всматриваться в заснеженную даль, думая о чем-то своём, и Кеплингер чувствует себя безмерно счастливым, просто оттого, что может всего лишь стоять рядом, ведь ещё ни разу за все два года их плавания ему не удавалось остаться с капитаном наедине. Хотя не о таком уединении он мечтал, но всё же. Всё же… Завтра их вообще может не быть в живых, его самого может не быть в живых даже к концу этой вахты. — Капитан, у меня не было случая поблагодарить вас, — говорит Кеплингер. Вессельский поворачивает к нему и удивлённо вскидывает заиндевелую бровь. — Я хотел сказать вам спасибо, что позволили мне участвовать в этой экспедиции, сэр, — продолжает Кеплингер, хотя его зубы начинают отбивать дробь, то ли от волнения, то ли от того, кто лейтенант снова рискует получить обморожение. — Я знаю, что имеющейся у меня подготовки не было достаточно, чтобы претендовать на место в вашем экипаже. Капитан Вессельский помнит это утро. В ту паршивую субботу, когда Кеплингер явился к нему, страстно желая участвовать в экспедиции «Террора», Вессельский мучился ужасным похмельем. Всё, на что он был тогда способен — это презрительно высмеять молодого человека, что он, разумеется, и сделал, однако под конец их беседы он так и не смог объяснить себе, почему, согласился принять его в состав своей команды. — Чёрт бы вас побрал, Кеплингер, бросьте эту лирику, — Вессельскому не хватает терпения выслушивать подобные разговоры. — Я принял вас, потому что вы хороший офицер, немедленно прекратите нести вздор. Я же вижу вас насквозь со всем вашим юношеским романтизмом. Кеплингер мотает головой. — При всём моём уважении, капитан, вы видите далеко не всё, — тихо отвечает он и кладет свою ладонь на руку капитана. Гнев в капитане Вессельском вскипает моментально. Поддавшись ему. Он уже почти готов ударить лейтенанта прямо в лицо, плевать, насколько это по Уставу, но в последнюю секунду почему-то так и не решается дать выход своей ярости. «Болван, это же подсудное дело», — проносится у него в голове, и хотя он должен приказать Кеплингеру сдать оружие и взять его под арест, он почему-то продолжает молча стоять рядом с ним. Вессельский тяжело молчит и, запрокинув голову, делает вид, что проверяет состояние такелажа и мачт. «Чёрт бы меня побрал, если я не веду себя, как провинциальная кокетка, — со злостью думает Вессельский, и, чувствуя себя полным дураком, хуже того, дураком в компании младшего по рангу, поворачивается обратно. Кеплингер смотрит на него прямо, не отводя взгляд. — Я готов нести ответственность за свои действия, капитан. Но мне нужно было, чтобы вы знали. — Проклятье, — Вессельский со всей силой пинает обледеневшую рейку поручня. — Сначала я выведу вас и всех членов экипажа живыми из этих чертовых льдов, а после, — он делает упор на этом слове, — после мы с вами поговорим, лейтенант. Он поднимает воротник и, резко повернувшись спиной, уходит прочь с палубы. — Если кто-то из нас и останется в живых, то, пожалуйста, капитан, пусть это будете вы, — тихо произносит Кеплингер, когда силуэт Вессельского пропадает в ночной тьме, и ледяные кристаллы от дыхания лейтенанта, повиснув на мгновение в полярном воздухе, падают на палубу, разбиваясь об неё россыпью звезд.