The Dark Icebreaker

Он никогда не стремился стать тем, кем он стал. Несмотря на своё благородное происхождение, он не мог понять поклонения перед теми, кто удостаивался звания Капитана. Он хотел прожить свою жизнь так, как он того желал: позволить себе воссиять, как никто до него. И до того, как он познает пресыщение, стремительно сгореть, оставив после себя яркий след в воспоминаниях людей. Его жизнь распорядилась иначе. Бунтарский нрав и беззаботность он не помнил, действительно ли он раньше был таким. Стоя у трапа Ледокола, он хотел заглянуть в себя, чтобы убедиться, что ему не привиделся этот светлый образ юности, но всё, что он видел в своей душе, было мёртво и неподвижно, как и простирающаяся ледяная пустыня вокруг него. Алекс ещё раз оглянулся на розы, кровавым ковром покрывающие вечные льды вокруг Ледокола. Очередная насмешка Ка: позволить им расти там, где на много миль нет никого, кто смог бы насладиться их красотой. Он положил два оставшихся предмета, свой ледоруб и медальон с гравировкой рычащего медведя, на искрящийся синевой снег, и ступил на трап. Чувство дежа вю не покидало его. Железный настил под его сапогами отозвался до боли привычным звоном. "Добро пожаловать, Александр", — голос Ледокола всё отчетливее звучал у него в голове, по мере того, как он приближался к палубной надстройке, гордо возвышающейся над окружающим его мертвым морем. Со спокойствием, которому у него не было сил удивляться, он распахнул дверь, ведущую к капитанской рубке величественного корабля. Не притрагиваясь к покрытым инеем перилам, Алекс поднялся на два пролёта лестницы и зашёл в помещение, расположенное на первом ярусе. Дверь за его спиной со скрипом захлопнулась и растворилась в воздухе. Перед ним, насколько хватало взора, открылся вид на сияющие под солнечным светом пики гор и бескрайние луга, укутанные распустившейся весенней зеленью. Алекс сощурился от яркого света и прикрыл глаза рукой. По извилистой тропе к нему навстречу шли две фигуры. Даже не видя их лиц из-за слепящих лучей, он точно знал, что то были его отец и мать. Именно такими они были до его рождения, до того, как его сказочная страна превратилась в бесплодные земли, покрытые прахом лежащих в руинах городов. В тот же миг на пейзаж вокруг словно опустились ранние сумерки, а в лицо ему ударил запах смерти. Он огляделся в поисках выхода из этого миража, и дверь снова возникла, столь же внезапно, как и исчезла. Открыв её, он снова оказался на всё той же промерзшей лестнице. Пути вниз для него уже не было. Ему вспомнилась поговорка, которую часто любил повторять его отец: "Если Ка чего-то хочет, пусть так и будет". Да, пусть будет всё, чему суждено быть. Алекс продолжил подъём. Снаружи надстройка насчитывала не больше шести ярусов, которые надо было преодолеть, прежде чем попасть в капитанскую рубку. Но внутри устремляющиеся вверх пролеты лестницы продолжали уводить его всё выше, показывая Алексу события его жизни. День за днём, год за годом, ярус за ярусом — он видел, как всё, что он имел, превращалось в прах. Ярче, чем это было на самом деле, он видел улыбки близких и искажённые лица тех, кого ему приходилось убивать. Они все ушли, и друзья и враги. И теперь между ними не было особой разницы. Вскоре Алекс уже не мог чувствовать ничего, кроме тупой усталости. Он не мог пропустить ни один ярус, путь вниз пропадал, стоило ему подняться на одну ступень выше. И он вынужден был открывать бесчисленные двери, за которыми образы, запахи, цвета — всё разрывало его на части своей реалистичностью. Он пытался не смотреть по сторонам, но когда после тридцатого подъема в ушах раздался чистый звук рога, в который Ноэль трубил последний раз в битве на склонах Цугшпитце, от этого воспоминая ему уже было некуда скрыться. "Здесь нет ничего, кроме смерти, — подумал он, вглядываясь в лица окружавших его мертвецов. — Здесь, на Ледоколе. В моей жизни. Я не искупил ни одну свою ошибку. За меня каждый раз это делали они. Я здесь ценой их жизней". Алекс почувствовал, как воздух вокруг него завибрировал от беззвучного сумасшедшего смеха. Живой корабль наслаждался разыгрываемым спектаклем. Казалось, что этот подъём будет бесконечным. Что, как раньше всю жизнь он шел к этому кораблю, так теперь будет до скончания времени стремиться к его штурвалу. Но разум подсказывал, что так быть не могло. Жизнь Алекса подходила к концу. И никогда прежде он так не радовался тому, что человеку не пристало быть бессмертным. Вокруг постепенно темнело. В голове усиливался до боли знакомый гул, он будто чувствовал, как далеко-далеко внизу разлетающиеся атомы запускали двенадцать корабельных двигателей. И когда он уже почти бежал через всё возникающие отсеки, словно пытаясь спастись от гнетущего биения сердца Ледокола, лестница закончилась, и, переступив промёрзший порог, он взошёл на пустой мостик. Снаружи была ночь. Тусклый свет электрических ламп освещал не знающую прикосновений панель управления и пустующее капитанское кресло. Мёртвый луч прожекторов, разрывающий темноту над ледяным морем, был настолько ярок, что даже миллиарды незнакомых созвездий, переливающиеся на бескрайнем небе, меркли по сравнению ним. "Капитан на мостике!" Задержав дыхание, Алекс снял перчатки и бережно взялся за штурвал, представляющий собою покрытые инеем перекрещенные ледорубы. В тот же миг корабль, словно повинуясь его воле, тронулся по манящему пути, проложенному светом прожекторов, круша под собой вечный лед. "Ты снова забыл, Александр, — прошептал голос Ледокола. — Смерть не будет твоей". И он увидел. Увидел, как бесчисленное количество раз стоял он за этим самым штурвалом, мечтая отправиться в свое последнее плавание, как снова брёл по заснеженному морю, среди барханов снега и ледяных скал, тысячи лет плутая по давно исчезнувшим тропам. Вечный крестовый поход ради того, чтобы после всех поступков и предательств его сердце наконец-то обрело покой среди этого первозданного холода. От обрушившегося на него знания мир перед глазами покачнулся, и какая-то невидимая сила сбила его с ног, увлекая за собой обратно к чёрному проему лестницы. Негнущимися пальцами он пытался цепляться за металлический настил, но мгновенно содранные ногти оставляли на полу лишь кровавый след. "Нет, пожалуйста, — взмолился он. — Только не снова!.." "Для тебя не существует милосердия". "Не ради меня, ради них", — прошептал он прежде, чем упасть в абсолютную темноту. *** В горах шёл дождь. Крыша хижины протекала, и Алекс проснулся, стоило только упасть первым каплям. Ему снова снился Ледокол. Сон был таким ярким, что у него до сих пор было ощущение, будто он чувствует пронизывающий холод скованного льдом северного моря. Пытаясь окончательно проснуться, он привычным жестом потянулся проверить, на месте ли его ледорубы, когда заметил, что все руки у него содраны в кровь. Как заворожённый он неотрывно смотрел на набухающие капли крови, и образы один за другим вспыхивали в его памяти. Не чувствуя боли, он подставил израненные ладони под струи дождя, просачивающиеся через дырявую черепицу. "Я был там, — подумал он. — Я дошёл. И клянусь именем своего отца, я дойду туда снова". "И, может быть, на этот раз для тебя всё будет иначе", — прозвучал чей-то знакомый голос.