Один праведный день

I

В тот день, выходя из дверей отеля «Крийон», Рен уже почти ненавидел Париж. Он ненавидел устриц на дорогих фарфоровых тарелках, ненавидел вкус кислого «Петрюс», ненавидел белые скатерти, хрустальные люстры, пустую болтовню и провалившиеся переговоры с парой напыщенных французских снобов, что сожрали в ресторане два бифштекса и три часа его драгоценного времени. Его тошнило от французской непунктуальности, манерности и развязности, равно как и от разговоров об англичанах, искусстве, вине и породах собак. Но больше всего бесили бесцеремонные попытки сунуть нос в его личную жизнь. Распрощавшись до вечера с переводчиком и миновав швейцара почтенных лет, Рен прошёлся вдоль отеля, чтобы немного размяться и собраться с мыслями. Он с нескрываемым удовольствием расстегнул жаркий пиджак, ослабил галстук и вдохнул полной грудью разогретый, пыльный воздух центральной площади. Духота стояла страшная. В небе нещадно палило полуденное солнце, заливая мостовую слепящими лучами. Над площадью повисло плотное амбре сдобных булочек, кофе и миндаля, к которому примешивались ароматы масляных красок, холстов, свежих роз и парфюма. Рен мазнул рассеянным взглядом по сторонам, решая, как быть дальше, но не нашёл для себя ничего интересного. Его не прельщали ни старинные каменные здания, ни сувенирные лавки, ни вернисаж, ни Луксорский обелиск, ни даже обещающие живительную прохладу фонтаны Гитторфа, вокруг которых сбивались в стайки одуревшие от жары туристы. Разве что только тенистые кущи Тюильрийского сада, манящие своей близостью и сочной зеленью, выглядели более-менее привлекательно... И тут он увидел её. Может, оно и к лучшему, что переговоры с французами потерпели фиаско: протирая штаны в дорогих ресторанах, Рен едва ли сумел бы по достоинству оценить те приятные неожиданности, что поджидали его на улицах Парижа. Примерно в пятнадцати шагах от него стояла Жанна, которую было трудно не узнать, принимая во внимание редкий цвет её глаз и необычный оттенок волос. И хотя Жанна, безусловно, повзрослела, похорошела и обзавелась приятными округлостями, манера одеваться и держать себя на людях, похоже, так и осталась прежней. Одета она была явно не по погоде. Рен заподозрил, что Жанна решила не отказываться от старых привычек и, пока Париж задыхался от жары, продолжала добровольно истязать себя, медленно поджариваясь на солнце. На ней было довольно скромное тёмное платье аскетичного кроя, которое весьма неудачно прикрывало ноги, заканчиваясь ниже колена, зато выгодно подчёркивало узкую талию и аккуратную грудь. К сожалению, высокий ворот и длинные рукава, дополнявшие сей благопристойный образ, не позволили Рену насладиться видом иных её прелестей, однако у него не возникало сомнений, что и они тоже пришлись бы ему по вкусу: всё-таки он с давних пор питал необъяснимую слабость к хрупким, миниатюрным девушкам. Пока Рен, застыв истуканом посреди улицы, размышлял на неподобающие темы и обдумывал план перехвата, Жанна сама успела его заметить и с приветливой улыбкой двинулась навстречу. – Рен Тао, верно? – уточнила она, очутившись рядом. – Я сразу узнала тебя. Рен медленно кивнул, засмотревшись на её хорошенькое личико. Опустив взгляд, он наткнулся на две целомудренные пуговицы, застёгнутые под горлом, ниже, на шее, болтался серебряный крестик на цепочке, а ещё ниже... Рен смотреть постеснялся и отвёл взгляд. – И я, – пробормотал он. – Ты почти не изменилась. Жанна, словно разгадав, что скрывалось за этим «почти», вспыхнула и, неожиданно подхватив Рена под руку, повела его в сторону Тюильрийского сада. Провидение. Иного объяснения происходящему Рен не находил. Какова статистическая вероятность повстречать знакомого шамана на другом краю света? А какова вероятность повстречать девушку, которая дважды вернула тебя к жизни? Чудо. После турнира Рен разучился верить в чудеса. Воля Великого Духа осталась где-то далеко, за гранью его восприятия, и превратилась в нечто потерянное и недосягаемое, как свет звёзд на задымлённом небе. Рен привык к мысли, что он сам творец своей судьбы. Некогда смотреть на звёзды и мечтать о том, как спасти человечество. Это он оставляет Асакурам. Рен – человек действия. Он нашел себя в бизнесе, да и тот считал лишь верхушкой айсберга в просторах открытых перед ним перспектив. Он научился прогнозировать, рассчитывать и планировать, предпочитая закономерным случайностям случайные закономерности. Было в этом что-то неправильное, бездуховное, истинно человеческое, но в жизни всегда приходится чем-то жертвовать. Да и как иначе? Они сели на скамейку, и твёрдая опора помогла Рену почувствовать себя увереннее. Он осторожно поглядывал на Жанну, стараясь делать это как можно незаметнее, потому что взгляд постоянно норовил опуститься пониже креста. Впрочем, пялиться на грудь девушки, пусть даже и такой хорошенькой, он считал для себя недостойным. Жанна достала из тканой сумки круассан, разломила пополам и протянула Рену кусок. Он хотел было возразить, что совсем не голоден, поскольку только что отобедал мерзкими устрицами, но Жанна опередила его и завела непринужденную светскую беседу. – Чудесная погода, не находишь? – Она отщипнула от своей половины маленький кусочек, бросила на брусчатку, и через мгновение туда, расправив крылья, спикировал серый взъерошенный голубь. – Угу, – вяло отозвался Рен, вертя в руке круассан и гадая, что же, по её мнению, он должен с ним сделать. Голубей покормить? – Сегодня довольно душно, а вот позавчера всю ночь бушевала гроза, – мечтательно проговорила она. – Кстати, как давно ты в Париже? – С утра. – По делам или так? – По делам, – мрачно отозвался Рен. – И, по-моему, я с ними уже закончил. Жанна бросила наземь ещё пригоршню крошек, и слетевшаяся серая масса зашевелилась и заворковала у её ног, заполняя неловкое молчание. – Странно, да? – снова заговорила она. – Площадь Согласия – одно из самых многолюдных мест в Париже, тем не менее, мы встретились именно здесь. Я не так часто бываю на родине, чтобы поверить в волю слепого случая. – Пожалуй, – нехотя согласился Рен, который вовсе не горел желанием обсуждать высокие материи. Он нахмурился и отвернулся, притворившись, что картины уличного художника интересуют его куда больше женской груди и разговоров о Судьбе. По правде говоря, Жанна была слишком красива, чтобы сидеть с ней рядом и не желать большего; слишком умна, чтобы удалось запудрить ей мозги; слишком наблюдательна, чтобы не заметить интерес Рена, и слишком чиста, чтобы он отважился на какие-то поползновения в её сторону. – Что ты делаешь на площади в такую жару? – помолчав немного, спросил Рен. – Собираю пожертвования для сиротского приюта, – охотно ответила Жанна. – Сейчас дела там идут не слишком хорошо. – Пожертвования? – переспросил Рен и только теперь обратил внимание на неприглядную поясную сумку, что всё это время лежала рядом с Жанной на скамейке. Нетрудно было догадаться, какой цели она служит. Это признание застало его врасплох. Рен не имел ничего против Жанны и её добродетели, но сбор пожертвований... Ему потребовалось несколько мгновений для того, чтобы всё осмыслить и задавить в себе нелепую брезгливость, которая – он был уверен – возникла совершенно бессознательно, против его воли, на каком-то рефлекторном уровне. Но Жанне, должно быть, хватило и его секундного замешательства, чтобы сделать собственные выводы. Эта реакция была хорошо ей знакома по лицам многих и многих людей, никогда не нуждавшихся настолько, чтобы просить милостыню на улице. И когда Рен снова посмотрел на неё, она выглядела так, словно он не оправдал её ожиданий. – Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, – тихо проговорила Жанна: голос зазвучал жёстче и строже, и от былой мягкости не осталось и следа. – Как я до такого опустилась? Ты считаешь это постыдным, ведь тебе, как и многим другим, противна даже сама мысль обратиться к постороннему человеку за помощью. Её осуждающий взгляд будто сверлил в нём дыру. – Мир полон жестокосердных людей, слепых и глухих к чужим бедам, – говорила Жанна. – Они предпочитают не задумываться, откуда берутся беспризорники, что едят нищие, когда в кармане нет ни гроша, куда спрячется бездомный, если завтра выпадет снег. В лучшем случае они откупаются грошами вместо того, чтобы протянуть руку помощи, накормить или обогреть. Рен ощутил, как в глубине души зарождается протест. С какой стати он должен стыдиться естественных реакций? Пусть его помыслы далеко не всегда чисты и невинны, но ни одной живой душе не позволено обвинять его в жестокосердии, а тем более – равнять со слабыми, эгоистичными людьми. – Презрение, – тем временем продолжала Жанна, – никого не красит. Оно лишь создаёт иллюзию благополучия, служит ширмой, за которой люди прячут свои страхи и слабости. – При чём здесь я? – спросил Рен, понимая, что начинает раздражаться. – При том, что ставя себя на ступень выше других, ты пытаешься отгородиться от неугодной тебе реальности. – Я не сказал об этом ни слова, так что давай закроем тему. – Не сказал, – подтвердила Жанна. – Но твой взгляд был куда красноречивее всяких слов. Рен сцепил зубы, сдерживаясь. – Почему ты считаешь, что люди, которые просят милостыню, недостойны твоего внимания? – не унималась Жанна. – Почему бы не проявить элементарное участие вместо того, чтобы тратить силы на презрение и притворство? Ты нисколько не лучше других, если… – Довольно, – оборвал её Рен. Не будь она женщиной, он непременно заставил бы заплатить за оскорбление. Её слова задевали за живое, и он никак не мог взять в толк, чем успел заслужить подобное неуважение к себе. Чёрт возьми, да ведь он почти позволил себе потерять бдительность! Почти поверил, что встреча их была не случайна, а ниспослана свыше… Странный, сладковатый дурман в мыслях рассеялся, и во рту явственно проступила ядовитая горечь обиды и разочарования. – Твои суждения обо мне поверхностны, – сказал Рен, наконец совладав с собой. – А выводы преждевременны. Он поднялся и раскрошил остатки круассана по земле, куда тут же слетелась целая стая оголтелых голубей. Ещё минуту назад его, словно магнитом, тянуло к этой девушке, а сейчас захотелось поскорее убраться куда подальше. Следовало бы догадаться, что Жанна слишком долго проходила в образе святой девы, чтобы отказаться от этой дурацкой привычки устраивать самосуд. – Один вопрос, – проговорила Жанна ему вслед, и Рен нехотя остановился, хоть и не обернулся. – Чем ты теперь занимаешься? – Семейным бизнесом, – без колебаний ответил Рен. – Вижу, ты многого добился. – Жанна снисходительно и ласково улыбнулась. – И всё же из-за своей гордыни не пожертвовал для бедных сирот ни цента. Рен скрипнул зубами и вернулся к скамейке. – Сколько тебе нужно? – он глянул исподлобья на Жанну, достал из кармана пиджака портмоне и вынул оттуда несколько новеньких купюр. – Столько хватит? Жанна одарила его ужасным взглядом – помесью печали, сочувствия и жалости. Хуже этого взгляда Рен и припомнить не мог. – Мало? – процедил он, добавляя ещё несколько бумажек. – А так? Она ничего не ответила, и Рен не выдержал – засунул деньги обратно в портмоне и швырнул рядом с ней, прямо на сумку. – Забирай, – проговорил он, понизив голос. – Всё забирай, только прекрати так на меня таращиться. Я Тао Рен. Глава семьи Тао. И не нуждаюсь ни в чьей жалости. Особенно таких… таких как ты. – Глаза его сверкнули бешенством, но он сумел обуздать свой гнев за считанные секунды. – Рад был тебя повидать, – небрежно бросил он через плечо, уходя.

II

Когда Рен скрылся из виду, Жанна неторопливо протянула руку к кошельку, раскрыла, вынула купюры и пересчитала. Конечно же, он решил, что в ней не осталось ни капли гордости, и, пожалуй, она раз и навсегда потеряла его уважение, но зато уже завтра в приюте появятся новые игрушки и лакомства, которыми давно не баловали сирот. Дела там и правда в последнее время шли неважно, хотя ей почти удалось договориться о постоянном спонсорстве с одной местной компанией. Жанна опустила голову и поджала губы, невидящим взглядом глядя себе под ноги. Как жаль, что Рен посчитал, будто вся её работа сводится к тому, чтобы просить на площади милостыню. Глупо и совсем несовременно. Неужели человек, который может позволить себе изысканные костюмы, дорогую обувь и роскошные отели, никогда не слышал ни о благотворительных организациях, ни о фондах помощи? Наверное, всё дело в том, что Рен ещё слишком молод. Жанне чаще приходилось иметь дело с прожжёнными дельцами, что предпочитают одним быстрым росчерком облагодетельствовать скопом сразу тысячу душ, а потом на полгода забыть о болезнях, нужде, лишениях и войнах – до следующего взноса. Встречались ей и другие – крупные, открытые для сотрудничества компании, которые брали под крыло маленькие и большие фонды, тратились на благотворительность, зарабатывая себе репутацию или наживаясь на налогах, но стоило закончиться рабочему дню – заканчивались и все их «добрые дела». Жанне хватило одного взгляда на Рена, чтобы понять, что его нельзя отнести ни к одной из знакомых ей категорий, и, откровенно говоря, она ждала от него большего. Пусть не горячего участия и разорванных на груди рубашек, но уж никак не презрения и подачек. Хотя, в отличие от Тао Рена, главы семьи Тао, Жанна прекрасно понимала разницу между гордостью и гордыней и никогда не путала смирение с унижением. Время уже перевалило за полдень, жара постепенно превращалась в зной, и людей на площади заметно поубавилось. Жанна продолжала сидеть на месте, неторопливо перебирая в руках чётки. Эта встреча пробудила в ней старые и безрадостные воспоминания – о турнире. Многое из того, что произошло тогда, она предпочла бы навсегда забыть, но ошибки прошлого жили не только в памяти, но и в сердце, нуждаясь в постоянном искуплении. «Интересно, – думала она, – помнит ли Рен? Или расплатился и начал новую жизнь?» Жанна вздрогнула и повернула голову, услышав шаги за спиной. Рен тяжело опустился рядом с ней на скамейку и уставился прямо перед собой, сцепив пальцы в замок. – Хочешь, сделаю в приюте ремонт? – спокойно предложил он. – Или организую детям какой-нибудь праздник? Как там всё это у вас делается… Жанна только удивлённо приподняла брови. – Ну. Не молчи. Скажи что-нибудь. – Рен покосился на её профиль и заёрзал на месте. Извиняться он не умел, но ощущал внутреннюю необходимость поскорее замять эту неприятную тему, и отсутствие ответной реакции его порядком раздражало. – Ремонт? – после недолгих раздумий с интересом переспросила Жанна. – Сам? – Нет, конечно. За кого ты меня принимаешь? Рен расслабленно откинулся на спинку и с облегчением выдохнул, снова почувствовав себя хозяином положения. – Не стесняйся, – великодушно бросил он, – мысли шире. Не такое уж я и чудовище, каким ты меня возомнила. Жанна не стала спорить. – Что ж, если мыслить шире, – задумчиво проговорила она, – тогда, может, подаришь каждому из них любящую семью? Рен густо покраснел. Всё-таки она откровенно насмехалась над ним и провоцировала, что неимоверно бесило. – Чего ты добиваешься? – прорычал он. – Хочешь доказать мне, что не всё покупается и продается? Это я и без тебя знаю. Неудивительно, что у твоего приюта проблемы. – Рен, – мягко осадила его Жанна, – если ты действительно хочешь помочь, для начала усмири свою гордыню. – Не приписывай мне то, чего нет. – Тем лучше. Тогда помоги мне собирать пожертвования. – Совсем с ума сошла?! – ужаснулся Рен. – Хочешь, чтобы я стоял на паперти? – Ты сам хотел помочь, – напомнила Жанна. – Но не таким же образом! – Ты добрый, Рен, – сказала Жанна, взяв его за руку и почти прижав её к своей груди. Его дыхание сбилось, во рту немедленно пересохло, и Рен беспомощно замер, не в силах противиться нахлынувшему волнению. – У тебя большое сердце и много благородных стремлений, – продолжала она. – Но власть и деньги испортят тебя. Ты забыл, как делать добро руками. Я тебе помогу. Где-то на подкорке Рен понимал, что нельзя поддаваться её вкрадчивому, сладкому голосу, и отрицательно помотал головой, но Жанна взяла его лицо в ладони, заглянула в глаза и, медленно проговаривая каждое слово, произнесла: – Помни, ты собираешь деньги не для себя, а для нуждающихся. Тебе нечего стыдиться.

III

Рен снял пиджак и кинул его на торчащие прутья кованой ограды, затолкал в карман галстук, расстегнул две верхних пуговицы на рубашке и оглядел себя со всех сторон в витрине сувенирного магазина. Жанна стояла рядом и терпеливо ждала. – Никто не поверит, что мне нужны деньги, – с уверенностью сказал Рен. – Всё зависит от того, как ты будешь просить. – Жанна поправила ему волосы с такой непринуждённостью, словно забота о нём уже стала неотъемлемой частью её жизни, но Рен не успел этому обрадоваться. – Просить? – повторил он. – То есть выпрашивать? – Не передергивай. Просить – то есть предлагать оказать посильную помощь. Я научу тебя. Она огляделась по сторонам и, выхватив взглядом пожилого мужчину, стоявшего в нескольких шагах, с лучезарной улыбкой направилась к нему. Рену ничего не оставалось, кроме как пойти следом. – Добрый день, мсье, – ласково обратилась Жанна. – Мы собираем пожертвования для сиротского приюта и его очаровательных малышей. Уверена, что такому почтенному и солидному господину под силу оказать хотя бы скромную помощь нашему делу. К своему удивлению, Рен не услышал в её голосе ни единой интонации, что так резали слух из уст китайских попрошаек. То ли французская речь звучала очень складно, то ли улыбка и манера держаться с достоинством действительно превращали просьбу в предложение помочь, но такой подход ему почти не претил. Мужчина ответил Жанне покровительственной улыбкой, вынул кошелёк и протянул деньги. – Прекрасно, – сказал Рен, когда они снова остались одни. – Но я не говорю по-французски. – Говори по-английски, тебя поймут. – Жанна тут же перехватила замечтавшуюся девушку и заговорила с ней по-английски. Постепенно Рен привык и почти расслабился, решив, что это ремесло вовсе не такое неприятное, как ему показалось вначале. Они брали не для себя, что значительно облегчало задачу. К тому же, Жанна постоянно находилась рядом… И тут Рен запоздало сообразил, что всё это время он весьма удачно прятался за её спиной, а такое поведение едва ли достойно главы семьи Тао. – Попробуешь сам? – предложила Жанна, пряча очередное подаяние в сумку. Рен приосанился и глянул по сторонам. Бесконечный поток людей продолжал циркулировать по площади. – Начни с девушек, – подсказали из-за спины, но когда Рен обернулся, Жанны уже и след простыл. Вот и отлично. Значит, она не будет ему мешать. Девушки – так девушки. Особых проблем в общении с девушками Рен никогда не испытывал – во многом благодаря тому, что редко выступал инициатором такого рода знакомств. Его интересы лежали в совершенно иной плоскости, где в приоритете всегда находились семейные дела, бизнес и шаманство. Если кому-то и удавалось заставить его отвлечься от рутинных дел, променять финансовые отчёты на стройные ноги или пожертвовать тренировкой ради продолжения знакомства в постели, то Рен предпочитал не изменять себе и руководствоваться двумя основными принципами: никаких обязательств и никаких откровений. В конце концов, приоритеты Рена лежали в одной плоскости, а девушки лежали в другой. Первая же незнакомка, с которой он попытался заговорить, безошибочно разгадала в нем китайца и, наплевав на чётко обозначенные проблемы обездоленных детей, принялась настойчиво приглашать Рена на кофе. – Мадмуазель, – не поддавался Рен, старательно строя из себя вежливого иностранца, – мне очень жаль, но сироты не могут ждать, пока я буду пить кофе из вашей буржуйской кофеварки, – с этими словами он оттеснил мадмуазель в сторону и стал искать новую цель. Очень скоро Рен понял, что совет Жанны сработал с точностью до наоборот. Эти очаровательные пустоголовые создания по непонятной причине считали, что Рен изобрёл историю о бедных сиротах только ради того, чтобы к ним подкатить. А при таком раскладе толку от них было немного. Пока единственное, чего добился Рен – несколько приглашений на кофе и променад, а также одно предложение переночевать, если ему «действительно некуда пойти». Однако дух борьбы не позволил опустить руки. Немного поразмыслив, Рен сменил тактику и переключился с пустоголовых мадмуазелей на сердобольных пожилых дам. В конце концов, в глубине души он до сих пор хранил тёплые воспоминания о той доброй старушке, которая поделилась с ним сладкой булочкой в поезде. Рен не мог заставить себя улыбнуться ни ради детей, ни ради Жанны, ни даже ради себя, но это ничуть не мешало ему доходчиво объяснять французским леди что к чему и соглашаться на их любезно предложенную помощь. Он даже сумел вывести для себя несколько нехитрых правил. Во-первых, к каждой старушке нужен индивидуальный подход. Во-вторых, вежливость и доброжелательность располагают к себе ещё быстрее, чем острие гуань дао у горла. А потом, освоившись, он стал добавлять: «Если вам, конечно, по силам...». Прежде ему и в голову не приходило, что серьёзные французские дамы ведутся на «слабо» с тем же успехом, что и Хорохоро. – Спасибо, мадам, – сдержанно поблагодарил Рен очередную благодетельницу. – Дети этого не забудут. – А это тебе, – сказала старушка и трясущейся рукой протянула монету. – Тяжело тебе, милый, на чужбине. Вон и поизносился уж весь… – Она покачала головой и, всучив Рену деньги, поползла своей дорогой. Рен разжал кулак, внимательно посмотрел на потёртый, тусклый евро, щедро пожертвованный лично ему, и понял, что сыт всем этим по горло. – С меня довольно, – заявил он, отыскав Жанну в тени дерева, где та поедала мороженое. – Вот, держи. Это всё, что мне удалось собрать. Лучше я выпишу тебе чек. – Он принюхался и поморщился: от рубашки не на шутку разило потом. – После того, как приму душ и переоденусь. Жанна облизывала мороженое и смотрела на него с неподдельным интересом. – Неужели ты считаешь, что я прихожу сюда только ради денег? – Ради чего же ещё? – удивился Рен. Жанна перевела взгляд на площадь, где туда-сюда сновал разномастный народ. – Я хочу помочь людям, погрязшим в себе и собственных нуждах, совершать хотя бы на один добрый поступок в день больше. – Это просто смешно. – Рен хмыкнул, расправляя на колене измятый галстук. – Им же от этого ни холодно ни жарко. – Как знать… Жанна подошла вплотную, отдала Рену мороженое и принялась завязывать на нём галстук. – У тебя ведь получилось, – между делом заметила она. – Добро открывает путь к добру так же, как ненависть открывает путь к ненависти. Я всего лишь хочу, чтобы люди сами себе дали шанс стать чуточку лучше. – А что там насчёт меня? – спросил Рен, перехватив её руку и несильно сжав в своей. Ещё ни разу в жизни ему не доводилось так остро желать чужого поощрения. Она не ответила. С минуту они молча изучали друг друга. Случайная встреча слишком затянулась. Вечернее солнце медленно клонилось к горизонту под звуки отдалённого колокола, на улицах уже начинали зажигаться огни, а Рен всё никак не мог отвести от неё глаз. А когда в кармане завибрировал мобильник, он ответил на звонок машинально, даже не взглянув на дисплей. Из трубки донесся торопливый, с нервными надрывами, голос переводчика, который силился перекричать характерный шум аэропорта. И тогда Тао Рен внезапно понял одну очень важную вещь: он опоздал на свой рейс.

IV

«Опоздал – не то слово...» – решил про себя Рен, озадаченно разглядывая ещё не погасший дисплей телефона. Переводчик оказался человеком хоть и нервным, но вежливым и, очевидно, просто поостерёгся назвать вещи своими именами. Если подумать, за свою относительно недолгую жизнь Рен никогда и никуда не опаздывал, не нарушал договорённости и старался по возможности не менять своих планов. И сегодняшний день не стал исключением. Нет, он не опоздал. Он «пролюбил» – именно так – и самолёт, и переводчика, и вообще всё на свете. И парижское пекло тут было вовсе ни при чём. Рен вздохнул с облегчением, будто с плеч свалился тяжеленный камень, и упоительное ощущение лёгкости и безграничной свободы пришло на смену собранности, внутреннему напряжению и концентрации, как солнце приходит на смену дождю или как штиль сменяет шторм... Как же давно он не испытывал ничего подобного. «Больше никаких планов, никаких обязательств, никакого рационализма», – решил Рен. Вызов принят. Его ни капли не заботило, в какую гостиницу он пойдёт ночевать или как вернуть отправленный в аэропорт багаж. Индикатор батареи недвусмысленно намекал, что надолго её не хватит, и Рен хладнокровно отключил телефон, окончательно выпав из привычного течения жизни. В голове образовалась приятная пустота. «Ну, что дальше?» – мысленно вопрошал он, обращаясь к Парижу. Теперь у Рена не оставалось сомнений: нечто свыше диктовало ему свои правила, и это только сильнее подогревало его азарт. – Не проводишь меня до приюта? – скромно поинтересовалась Жанна, словно отвечая за весь Париж.

***

Если бы красоту городов измеряли в сожжённых киловаттах, первое место Рен, не задумываясь, отдал бы именно Парижу, чья сердцевина буквально захлебнулась в золотистых бликах и сиянии разноцветных огней. Как любят описывать это явление путеводители: «Вечером перед глазами предстает настоящий Париж – окутанный лёгким флёром французского шарма и неповторимого очарования». Они долго, не сворачивая, шли по Елисейским полям вдоль бесконечных рядов небольших магазинов, кофеен и баров, минуя островки открытых террас, где витали соблазнительные и вызывающие повышенное слюноотделение ароматы. Не далее как сегодня днём Рен твёрдо пообещал себе держаться подальше от заведений с французской кухней. Жанна и вовсе не выказывала никаких пожеланий на этот счёт, и Рен грешным делом задумался, не стала ли она случайной жертвой табу на приём пищи после шести. Центральные улицы Парижа, наверное, никогда не пустели. Днём их наводняли туристы, а вечером – влюблённые пары, медленно дрейфующие в океане своих шекспировских страстей, тормозящие под каждым фонарём, чтобы томно ахать и охать, практиковать французские поцелуи и слащавые признания, от которых у Рена откровенно сводило зубы, как от горького шоколада. Кроме того, ему приходилось отбивать атаки навязчивых французских цветочниц, что так настойчиво липли, предлагая то жёлтые нарциссы, то алые розы, то странного вида фиалки, сорванные, по всей вероятности, с близлежащей клумбы. Жанна шагала рядом и едва заметно улыбалась, притворяясь, будто совсем не замечает его страданий. А потом они свернули на плохо освещённую узкую улочку, петлявшую то влево, то вправо. Дома здесь отличались мрачной серостью и жались друг к другу, как воробьи на ветке. Миновав подозрительную подворотню, от которой резко пахнуло мочой и псиной, Рен брезгливо передёрнул плечами. – Куда мы идём? – спросил он. – Заглянем в одно место по дороге в приют, – туманно ответила Жанна и наконец остановилась. В тёмных дырах между домами вяло шевелились клошары, от которых разило не меньше, чем из той же подворотни. – Подожди меня минуту, – попросила она, проворно взбежала по ступенькам на крыльцо обшарпанного дома и скрылась за дверью прежде, чем Рен успел что-либо сказать. Он принялся мерить шагами остывшую брусчатку перед домом, где исчезла Жанна, и с болезненным интересом изучал другой, альтернативный Париж, который не увидишь на красивой картинке и не вдохнёшь с ароматами свежих круассанов. Жанна всегда казалась ему девушкой утончённой, обогащённой духовно, с приятными манерами и притягательной внешностью. Он хорошо представлял её за стенами женского монастыря или пансиона для благородных девиц, но никак не шатающейся по вонючим подворотням и сомнительным заведениям. – О-ла! – окликнул Рена чей-то насквозь прокуренный голос: то ли мужской, то ли женский. – О-ла, этранжер! – позвал он снова на ломаном французском, манерно растягивая гласные. – Парле ву франсэ? Знание французского исчерпывалось для Рена как раз этими тремя фразами. Он обернулся. Женщина неопределённого возраста – а Рену очень хотелось верить, что это размалёванное косметикой лицо принадлежало именно женщине – нетрезвой походкой направилась ему навстречу. В свете фонаря Рен ухитрился разглядеть её ярко-алые губы, дряблые, нарумяненные щёки и устрашающего вида глаза, с тёмными кругами там, где тени с верхних век плавно переходили в синяки под нижними. Рен и опомниться не успел, как его схватили за руку и настойчиво поволокли за собой в подворотню. – Стойте, – упёрся он, старательно стряхивая с себя чужую руку. – Что вам надо? – Кироманси́, кироманси́, – игриво повторяла странная мадам, раскрывая его ладонь. – Да не нужно мне никакой хиромантии! – возмутился Рен. Ситуация становилась всё более нелепой. Рена раздирали противоречия: внутренний голос требовал немедленно уносить оттуда ноги, а совесть молила договориться без применения грубой силы – всё-таки перед ним была какая-никакая, но женщина. Она продолжала изучать его ладонь и что-то гнусавить, стараясь придать своему голосу зловещее звучание. «Ересь», – подытожил про себя Рен, и в ту же секунду неподалёку раздался негромкий вскрик. Рену подумалось, что это могла быть Жанна. Он попытался вырвать руку, но женщина вцепилась в неё мёртвой хваткой, и если бы не плотный пиджак и рубашка, острые ногти непременно вспороли бы ему кожу. Рен выругался и оттолкнул её от себя, наверное, слишком сильно, потому что та не устояла на ногах, отлетела к стене и, приложившись головой, медленно осела на землю. Следом за ней сполз и всклокоченный парик. «Мужик», – с облегчением сообразил Рен. Голоса становились громче, о чём-то спорили на повышенных тонах, и Рен поспешил вернуться к дому, откуда начались его приключения с трансвеститом. Там-то он и обнаружил Жанну, зажатую в углу парой подозрительных типов – вероятно, всё теми же «клошарами», которые ещё недавно притворялись пьяными в стельку. Рен медлил. Жанна не выказывала никаких признаков страха, и едва ли ей действительно требовалась помощь. Рен прекрасно помнил о её шаманской силе, но когда в полумраке опасно блеснуло лезвие складного ножа, плавно поднимаясь к закрытому высоким воротником горлу, уверенности у него заметно поубавилось. – Мне жаль, что вы свернули со своего пути, – донеслись до него напутственные слова Жанны. – Моё сердце преисполнено скорби… Терпение Рена лопнуло одновременно с терпением нападавших. В следующую минуту нож опасно дёрнулся рядом с горлом Жанны и замер: Рен двумя ударами уложил обоих «клошаров», и их тела тяжело рухнули на землю. – Чёрт возьми! – выругался он, сгребая Жанну в объятия. – Почему ты не пользуешься своей силой? Жанна обвила его руками и приникла ухом к груди. Её дыхание оставалось совершенно спокойным и ровным, будто никакого ножа и не было. – А ты? – спросила она. – Ты тоже не пользуешься своим даром, так ведь? Рен выдохнул, приводя мысли в порядок. – В этом нет необходимости. Я в состоянии постоять за себя и без шаманских сил. – Но в этих силах заключается наша сущность. Иногда, очень редко, в минуты особого одиночества и тоски по прежним временам Рен позволял себе подобную мысль. В том мире, в котором он жил теперь, не нашлось места его шаманскому дару, пусть даже Рен появился с ним на свет. Иногда ему казалось, что кусок души так и застрял там, на континенте Му, что с окончанием турнира он утратил нечто важное и невосполнимое. – Мой шаманский дар никому не нужен, – без малейших сожалений заявил Рен, выпуская Жанну из объятий. Она лишь неодобрительно качнула головой и пошла вперед.

V

Приют располагался на территории старой больницы для душевнобольных и, по мнению Рена, действительно нуждался в серьёзном ремонте. Здание с обветшалыми стенами, деревянными перекрытиями и местами прохудившейся крышей едва ли отвечало элементарным требованиям пожарной и электробезопасности – уж в чём-чём, а в этом Рен разбирался получше многих. Их встретила приветливая седовласая женщина, которая, по словам Жанны, уже многие годы в одиночку тащила на себе весь приют. И хотя для Рена знакомство с ней вышло довольно поверхностным, он ещё долго не мог избавиться от непривычно тяжёлого, гнетущего чувства где-то глубоко под рёбрами. – Куда теперь? – спросил он, когда они с Жанной снова остались одни. – Ты остановился в Крийоне? – в свою очередь спросила Жанна. – Нет. Я нигде не остановился. Вечером я должен был вылететь в Пекин. Жанна посмотрела на него оценивающе, будто взвешивала «за» и «против», потом взяла за руку и повела за собой. Рука у неё была тёплая и мягкая. Рен сжимал её очень бережно, хотя прекрасно знал, какая сила таится за этой обманчивой хрупкостью. Они поднялись по лестнице на мансарду. Жанна отворила дверь и вошла первой, Рен последовал за ней. – Я остановилась здесь на время визита в Париж, – пояснила Жанна. – Не люблю гостиницы и хостелы. Пожалуйста, располагайся. Рен уселся на кровать и окинул взглядом комнату. В ней царили идеальный порядок и чистота. Минимум мебели – только самое необходимое. Слишком жёсткая на его вкус кровать, слишком тёмные и скучные шторы, слишком светлые стены. Аскетизмом она напоминала скорее келью; пара книг на столе и одинокая фотография в рамке, на которой нетрудно было узнать Марко и Лакиста. Рен наконец-то расслабился. Ноги и плечи ныли от усталости, веки наливались свинцом. Он даже отключился от реальности, как ему показалось, минуты на две-три, не больше, а очнулся, почувствовав рядом движение. Жанна опустилась на колени перед кроватью. Сердце Рена невольно дрогнуло, и он впал в лёгкое оцепенение, не в силах отвести взгляд от пикантного ракурса и склонённой перед ним головы. И лишь потом, запоздало сообразив, что на самом деле она приняла позу для молитвы, мысленно покраснел. Тем временем Жанна сложила ладони вместе, зажав в руках чётки, и закрыла глаза. – Ты что, собираешься молиться? – спросил Рен. – Да, – подтвердила Жанна, – надеюсь, ты не против. Помимо того, что молитва представлялась Рену занятием крайне интимным, требующим тишины и уединения, вот уже несколько лет как этот ритуал вообще потерял для него всякий смысл. Турнир шаманов полностью перевернул его мировоззрение, показав, что любая религия есть не что иное, как одно сплошное надувательство, и сам факт того, что Жанна до сих пор продолжает молиться какому-то богу, вызывал в нём только искреннее недоумение. – Кому? – недоверчиво спросил Рен. – Там только Хао. Думаешь, ему интересно узнать, как у тебя прошёл день? Жанна подняла голову и одарила его строгим взглядом, но ничего не ответила. – Ты же шаманка и не хуже меня знаешь, что, кроме него, тебя больше никто не услышит. Она вздохнула, поднялась с пола и уселась рядом. – Конечно, я знаю. – Тогда какой смысл? Жанна помолчала, бесстрастно перебирая чётки, а потом ровно и вдумчиво заговорила: – Смысл, как и прежде, в вере. Неважно, кто из нас стал Королём Шаманов и обрёл божественную силу. Неважно, как он распорядится ею или насколько черна его собственная душа. Все мы дети одного Бога, частицы одной сущности. И хочет того Хао или нет, все шаманы вольны продолжать черпать силу из Великого Духа. Через молитвы я чувствую его присутствие и укрепляю свою веру – в собственные силы, в других шаманов и простых людей. – Веру? – усмехнулся Рен. – Лично я уже давным-давно распрощался со всеми иллюзиями на этот счёт. Для меня веры нет. Это тогда мы были глупыми, амбициозными детьми, которые верили, что им хватит сил изменить мир. А сейчас я достаточно взрослый, чтобы понять, как на самом деле обстоят дела. – Утратить веру – самое печальное из всего, что могло с нами случиться, – тихо сказала Жанна. Рен молча снял пиджак и повесил на спинку стула, затем отстегнул ихай и поставил на тумбочку у кровати. – А я всё гадала, куда же он подевался… – Я отправил его на покой. Сейчас у меня не так много времени на задушевные беседы, а Басон всегда проявляет излишнюю обеспокоенность. – Ты же не хочешь сказать, что твой хранитель мешает тебе? – Нет, – ответил Рен, уставившись взглядом в стену напротив. – Но мы переживаем не лучшие времена. Жанна заинтересованно склонила голову набок. – Видишь ли, – пояснил Рен, – после турнира моя жизнь сильно изменилась. Битвы стали другими, и Басон всё прекрасно понимает. Он не разбирается ни в образовании, ни в бизнесе, ни… – тут Рен немного замялся, – в современных женщинах. Я больше не нуждаюсь в нём так, как раньше. – Я слышу печаль в твоём голосе, – заметила Жанна. Рен нахмурился. Он упустил из виду момент, когда они успели перейти к откровенным разговорам. Он и не помнил, когда в последний раз разговаривал с кем-то, кто сумел бы разделить его тревоги. Йо неизвестно где, Хорохоро – тот ещё валенок, а Джун вообще никогда не испытывала подобных трудностей с Пайлоном. – Басон мне не чужой. И я не хочу, чтобы он чувствовал себя лишним или ненужным, – признался Рен. Жанна подсела ближе и, коснувшись ладонью его щеки, заглянула в глаза. – Я уже говорила, но скажу еще раз: ты добрый. – Она нежно улыбнулась, и Рен, ощутив предательскую слабость в коленях, обрадовался, что сидит, а не стоит. – Если не будешь забывать о своей душе, то никогда не собьёшься с верного пути. – Боюсь, кому-то придётся постоянно напоминать мне о душе, – прозрачно намекнул Рен. – На всё воля Великого Духа, – загадочно ответила Жанна, поднимаясь с кровати. – Как ты смотришь на то, чтобы спать на полу?

***

Несмотря на сомнительные удобства в виде ватного матраса и громоздкой перьевой подушки, Рен долго лежал без сна, не шевелясь и не смыкая глаз. Жанна мирно спала на кровати, отвернувшись к стене и накрывшись тонким одеялом. Её лёгкая ночная рубашка оказалась ещё целомудреннее платья, и Рен из чувства солидарности решил не снимать брюки, о чём, впрочем, очень скоро пожалел. Мысли его лениво вращались вокруг событий минувшего дня и площади Согласия. «Кстати, о согласии, – вдруг подумал Рен. – Интересно, сколько ей сейчас лет?». В результате нехитрых вычислений выходило что-то около шестнадцати – и во Франции это была хорошая новость. Рен осторожно приподнялся на локте и замер, разглядывая плавные изгибы девичьего тела, прихваченные неплотной тканью. Лежал бы он поближе, наверняка сумел бы различить её глубокое и безмятежное дыхание. А может, даже ощутить её нежный запах, к которому он уже успел пристраститься... Жанна вздохнула во сне и перевернулась на спину, откинув одеяло в сторону. В комнате сразу же стало невыносимо душно, и Рен, наплевав на приличия, всё-таки снял брюки.

VI

Совсем не ностальгическую тоску по чемодану Рен ощутил уже ранним утром, как только увидел своё отражение в зеркале. Полезная привычка возить в багаже смену белья и свежую рубашку на непредвиденный случай на этот раз его не спасла. Где-то в неизвестном направлении исчез и любимый гребень вместе с туалетными принадлежностями. Тело болело, словно Рен спал не на полу, а на гвоздях. Тем не менее, он был безмерно рад, что сумел устоять перед соблазном, особенно когда ранним утром заглянул в паспорт Жанны, невинно оставленный ею на тумбочке. С датой рождения он всё-таки просчитался. Жизнь потихоньку стала налаживаться, когда Жанна, всучив Рену полотенце, расчёску и детскую зубную щётку, сопроводила его в местный душ. Немного освежившись, Рен почувствовал себя значительно лучше. В комнате на стуле его ждали выглаженные брюки и ещё с вечера выстиранная рубашка. Приятно удивил и горячий кофе с корзинкой круассанов на столе. За завтраком Рен умеренно поглощал сваренный Жанной кофе и с неподдельным интересом внимал её рассказу о послетурнирной жизни. Мало кому удалось так же хорошо освоиться в нешаманском мире. Судя по всему, после турнира Жанна сумела отыскать верное применение своей добродетели и очень скоро не без помощи добрых людей основала небольшую благотворительную организацию, которая со временем обрела немалый вес в странах Европы и третьего мира. Пока она говорила, Рен почему-то вспомнил о Йо. Если подумать, они с Жанной были в чём-то похожи. Рену и раньше доводилось видеть этот отрешённый, обращенный вовнутрь взгляд, с каким Жанна, спокойно попивая кофе, рассуждала сейчас о вещах, что выворачивали наизнанку любые нормы цивилизованной жизни, – о войне, гуманитарных катастрофах, о брошенных на произвол судьбы детях и отчаявшихся беженцах. Неудивительно, что сбор пожертвований она воспринимала как отдушину, этакое маленькое хобби. Кто-то коллекционирует марки и оружие, другим по нраву верховая езда или большой теннис, а Жанна предпочитала в свободное от благотворительных миссий время постоять на солнцепёке, собирая пожертвования для какой-нибудь ночлежки, вроде той, что они посетили прошлым вечером. – Так что же привело тебя в Париж? – поинтересовался Рен. – И почему ты сейчас не борешься с голодом где-нибудь в Африке? – Я решила сделать небольшой перерыв, – охотно поделилась Жанна. – А в Париж меня привела ностальгия по родине и просьба из сиротского приюта. Как раз сегодня у меня назначена встреча с представителем одной местной фирмы. – Она отставила чашку в сторону и взялась за чётки. – Честно говоря, я немного волнуюсь, поэтому хотела попросить тебя пойти вместе со мной. Конечно, если у тебя нет других планов. Рен задумался, вяло пережёвывая круассан. – Мне ведь не придется клянчить у них деньги? Жанна улыбнулась. – Ни в коем случае. Мы уже достигли предварительных договорённостей. Остались формальности и кое-какие бумаги, но мне всё равно неспокойно, – призналась она. Рен заметил, как порозовели её щёки. И правда, деловые переговоры в её-то возрасте… Даже Рену иной раз бывало непросто прогнуть под себя собеседника, а что касается Жанны – в качестве весомого аргумента ей бы точно не помешал отряд-другой вооруженных зомби. – Хорошо, – согласился Рен, перенастраиваясь с романтического лада на деловой. – В конце концов, я же должен тебе за кофе.

***

У французских бизнесменов существовала совершенно непонятная Рену привычка назначать деловые встречи в ресторанах. А если точнее – в ресторанах с французской кухней. Отношения с местными деликатесами у него по-прежнему не складывались, и от одного лишь воспоминания о скользких устрицах в желудке начинались фантомные спазмы. Спазмы только усилились, когда в подсевшем за столик «спонсоре» Рен узнал того самого французского сноба, с которым уже имел неудовольствие встречаться днём раньше. У него были совершенно невыговариваемое французское имя и ещё более невыговариваемая фамилия, поэтому Рен мысленно окрестил его «мсье» и даже не потрудился запоминать все регалии заново. – О, господин Рен Тао, – приветливо оскалился тот. – Какая приятная неожиданность. Вот уж не думал встретить вас здесь сегодня. – О себе могу сказать то же самое, – сдержанно ответил Рен, пожимая протянутую руку. Принесли лёгкий ланч, вино и десерты с чаем. Рен не ел и наблюдал за Жанной. Держалась она довольно неплохо, хотя опыта в переговорах ей явно недоставало. Разговор, как шарик для пинг-понга, перескакивал с английского на французский и обратно, и Жанне пришлось взять на себя ещё и функцию всеми забытого переводчика. «Интересно, где он там?» – лениво подумал Рен, пока французский мсье так же лениво листал документы и задавал непростительно много вопросов по делу и не очень. К тому моменту, как они покончили с бюрократической частью, Рен совсем заскучал и, добравшись до «наполеона», съел все ягодки с украшения и закусил веточкой мяты. – С бумагами всё в порядке, – вежливо заметил французский мсье и одарил Жанну сальной улыбочкой. – Если позволите, я заберу их с собой и подпишу на будущей неделе. – Если с бумагами всё в порядке, тогда зачем же откладывать? – возразила Жанна. – Я была бы вам крайне признательна, если бы вы подписали их как можно скорее. Мсье только развел руками, тем самым демонстрируя глубочайшую степень досады на собственное бессилие. – Мне очень жаль, моя дорогая, но все договоры требуют дополнительного согласования с финансовыми и юридическими службами. А сегодня пятница, и как вы понимаете… – он сделал многозначительную паузу и выразительно взглянул на Жанну. – Впрочем, я мог бы переговорить с нужными людьми по телефону. Если не возражаете, давайте встретимся ближе к вечеру. Как вы смотрите на оперу? – Отрицательно, – рявкнул Рен и по самую рукоять всадил вилку в несчастное пирожное. Улыбка медленно сползла с лица француза, и вся спесь мгновенно испарилась. «Ах да, во Франции так дела не делаются», – напомнил себе Рен. – Очень жаль, но мы не можем столько ждать, – с нажимом проговорил он и постучал кончиком ручки там, где следовало поставить подпись. – Завтра мы улетаем в Пекин, поэтому, пожалуйста, – подчёркнуто вежливо добавил он, – подпишите здесь, и мы выпьем за ваше здоровье, пока оно у вас ещё есть. – Я не могу так… – пробормотал француз, – мне нужно согласовать. У нас финансовое положение… очень нестабильное… – Вот только не надо, – осадил его Рен. – Вчера за ланчем вы пели мне совсем другую песню. Напомнить, где конкретно мы не сошлись интересами? – Он постучал ручкой громче. – Подписывайте. Дожать француза оказалось несложно, хотя отметить удачное свершение дел он почему-то отказался и поспешил откланяться.

***

Париж постепенно оживал. К полудню людей на улицах стало втрое больше, а яркое солнце снова безбожно жарило. Они вышли из ресторана и неспешно двигались по вчерашнему маршруту в сторону центральной площади. – Это правда, что завтра ты улетаешь в Пекин? – спросила Жанна, внезапно остановившись посреди улицы. – Сегодня, – поправил Рен, встав напротив. – Вот как… – тихо сказала она, и её голос чуть заметно задрожал. Они снова стояли на перекрёстке, там, где по правую руку от Елисейских полей начиналась авеню Мариньи, а по левую — авеню Монтень. Жанна опустила голову, разглядывая серый камень под ногами, и Рен понял, что последнее слово осталось за ним: пойдут ли они и дальше одной дорогой или же разойдутся в разные стороны, но на сей раз уже навсегда. Рен мягко обнял Жанну за плечи и прижал к себе. – Если не знаешь, как попрощаться – не прощайся, – посоветовал он. – Я совершенно случайно видел у тебя в паспорте китайскую визу. – Как некрасиво с твоей стороны. – Твое упущение. Жанна отстранилась и серьёзно посмотрела на Рена. – У меня еще остались дела в Париже, – предупредила она. – Разберешься с ними позже, – отмахнулся Рен. – А сегодня в Пекин. Между прочим, если бы не я, тебе все равно пришлось бы проторчать здесь еще неделю как минимум. И кстати, – продолжал соблазнять он, – я знаю в Пекине отличную площадь для нищих. И недурственный китайский ресторан. А если тебе понравится, в следующую среду у меня до обеда будет время, чтобы обсудить перспективы внедрения спонсорства в «Райтей Групп». Жанна весело рассмеялась, обнимая Рена за шею. – Согласна, – выдохнула она в опасной близости от его губ. – Надеюсь, я не в последний раз слышу такой ответ, – прошептал ей на ухо Рен, прежде чем заполучить свой первый парижский поцелуй.