Слепота

— Привет, ребята. — Арт вошел без стука или предупреждения, аккуратно переступив через высокий порог, и плотно притворил за собой дверь. — Как жизнь? Мурасаки кивнул вместо приветствия и сложил руки на груди. Выглядел Арт измученным: под глазами залегли глубокие тени, кожа на скулах и подбородке казалась сухой и ломкой, как иссушенный временем пергамент, из-под лацкана пиджака виднелось бурое пятно, расплывшееся на рубашке. Даже узел на галстуке был повязан криво, словно наспех. — Жизнь — отлично, работа — тоже, — шутливо отрапортовал Найс. — А что случилось, раз полиции понадобилась помощь частных детективов? Он сидел на подоконнике и до прихода Арта смотрел в окно. Солнечные лучи рассыпались по его плечам, высветлили синие рукава тонкого свитера. Темные волосы на свету становились медными, отливали рыжиной, и вместе с тем становились заметнее редкие седые волоски — серебрящиеся нити, по ошибке вплетенные в красновато-коричневое полотно. — Как будто мне нельзя просто придти в гости, — улыбнулся Арт и привалился спиной к стене, рядом с подоконником. Если бы он захотел, мог качнуться вправо на несколько сантиметров, и тогда бы задевал Найса плечом. — Можно, но ведь ты никогда не приходишь просто так. — Это прозвучало как-то жалобно, грустно и с упреком. Но Мурасаки сомневался, что Арт заметил. Во всем, что касалось друзей, тот не видел дальше своего носа. Не нравился ему Арт, хоть тресни! Было в нем что-то такое, отчего Мурасаки стискивал кулаки и сдерживался с трудом, чтобы не переломить одной рукой тонкую шею. Академия бы этого не одобрила, Найс — тем более, и поэтому Мурасаки только сжимал зубы покрепче да старался пересекаться с ним как можно реже. Было нетрудно — Арт был всегда слишком занят. В этот раз он тоже предпочел не заметить, только повел плечом, словно сбрасывал с себя несправедливое обвинение: — Работа есть работа, никуда не денешься. Но ты прав, Найс, я пришел просить твоей помощи. И Мурасаки, конечно, — Арт перевел на него безжизненный, лишенный огня взгляд, и Мурасаки приготовился слушать. Арт мог вызывать у него ярость, гнев, презрение и просто неприязнь, но он был прав в одном: работа есть работа. Скорее всего, Найс поможет полиции, тогда и Мурасаки пойдет. Потому что отпускать его одного, без напарника — неправильно. Потому что они — поддержка и опора друг другу, и совсем неважно, что ему Найс нужнее. Найс закусил губу, потер подбородок и едва заметно кивнул, мол, слушаю, весь во внимании. Серебристый волосок, торчащий на макушке, качнулся в такт движению, заблестел на солнце. Мурасаки усилием воли перевел взгляд на мутноватое, запыленное стекло. За ним была обыкновенная улица Йокогамы и стандартный будний день — толпа людей перетекала из офисов в кафе, на обед. Наверное, Арт пожертвовал своим обеденным перерывом, чтобы придти сюда, чертов фанатик и трудоголик. — На днях должна пройти крупная операция. Котаро Мацумура, более известный как Химик, передает партию нового наркотика Ямазаки Кеничи, — собравшись с мыслями, начал Арт и посмотрел внимательно, словно старался понять, ясно ли им, кто эти люди. Найс промычал что-то утвердительное — понял, а Мурасаки решил, что уточнит позже. У Найса. — Так вот, наш человек, внедренный в окружение Химика, выяснил, что в этой партии будет абсолютно новый наркотик. Никогда раньше мы с подобным не сталкивались. Нам он нужен, этот наркотик, — Арт поморщился, словно от зубной боли и продолжил: — Наша задача — перехватить его во время сделки и арестовать всех участников, не дать им уйти. Во-первых, нельзя, чтобы кейс попал в руки Ямазаки. Во-вторых, обязательно нужно исследовать наркотик. И, в-третьих, это прекрасный шанс взять Химика. Ему вечно удается выйти сухим из воды, но в этот раз… — Арт позволил фразе повиснуть в воздухе, стиснул кулаки и окинул собеседников долгим испытывающим взглядом. Глаза его больше не казались усталыми или безжизненными, напротив, от одержимости, что плескалась на дне его темных зрачков, Мурасаки поежился. — Вы поможете? — Нет, — Найс ответил, не раздумывая ни секунды, и снова уставился в окно. Почему-то Мурасаки показалось, что это решение было принято заранее, едва только Арт начал рассказ. Если бы он хуже знал Найса, то решил бы, что все дело в личной обиде. — Почему? — опешил Арт и потер лоб, разглаживая неглубокую морщинку. На лацкане его форменного пиджака Мурасаки заметил длинную белесую нитку, похожую на леску. Еще одна прилипла к штанине. Это могли бы быть волосы Арта, если бы его шевелюра не была намного короче. — Потому, что я не беру задания вслепую, — Найс тронул его за плечо, и Арт отодвинулся, позволив спрыгнуть с подоконника на пол. — И не берусь за работу, когда заказчики мне лгут. Тем более, когда лгут полицейские. И вообще, я думал, что друзей не обманывают. И снова неприкрытая обида, прозвучавшая в его голосе, больно резанула Мурасаки. Казалось, Найс слишком долго собирал ее по капле в отдельный флакон, а потом выпил залпом, и теперь то горькое и черное разъедало его изнутри. Он покружил по комнате и уселся на подлокотник дивана, потеребил желтый краешек жилета, вытянул ноги. — Так и знал, что ты почувствуешь, — усмехнулся Арт, наблюдая за ним, и Мурасаки от всей души захотелось ему врезать. Просто потому, что тот проводил какой-то непонятный эксперимент, где лабораторными крысами были они с Найсом. — В общем, ты прав, это не все. Самое важное — то, что этот наркотик может временно лишать минимума. Нашему человеку удалось узнать совсем немного, но данные поражают. Такое вещество не должно попасть к тем, кому не следует, ты же понимаешь, Найс? — Он не дожидался ответа, продолжил, сбивчиво и яростно, словно от согласия Найса зависела его жизнь. — Этот наркотик не должен был появиться вовсе. А еще, нужно засадить Химика за решетку и изъять данные его исследований. Он опасен. Помогите мне, полиции нужно прикрытие минимумом. — Нет, — покачал головой Найс. — У полиции достаточно ресурсов, чтобы справиться самим. Ты что-то не договариваешь. Зачем вам нужны именно мы? Из Арта, казалось, выкачали воздух. Он закусил губу, ссутулился и потер глаза ладонью, а когда отнял ее от лица, в глазах его опять плескалось что-то темное, страшное. Отчаянная, бесшабашная решимость, переплетенная с безысходностью, такой, когда люди с улыбкой переступают через ограждение и шагают в пустоту с карнизов. — Это все, что я знаю, Найс. Я говорю правду. Просто представь, что будет, если преступники получат шанс бороться с минимумом. Они используют его явно не для того, чтобы сделать этот мир лучше и очистить от… — Я тебе помогу, — перебил его Мурасаки. Слушать очередную лекцию о том, что необходимо искоренять преступность в Йокогаме, не хотелось. Он узнал достаточно, чтобы решить: каким бы дерьмовым другом Найсу ни был Арт, ситуация достаточно серьезна. Не стоило отказывать ему в помощи только из-за того, что он не выложил все детали сразу. — Как действует этот наркотик? — Мы считаем, что это должны быть инъекции. Так доложил наш агент. В их лабораторию пришла большая партия инъекторов для ампул. Но уверенными мы быть не можем. Пока что никто не видел его в действии, а если кто-то и видел, то в полицию точно не пошел. — Что-то тут не так, — пробормотал Найс. — Почему именно мы нужны для этой операции? Неужели на службе у правительства нет тех, кто мог бы помочь? На мгновенье Мурасаки показалось, что Арт переменился в лице: спали с него усталость и апатия, распрямились плечи, порозовели щеки, даже бледные губы налились краской. Но затем он снова ссутулился, тяжело сглотнул и опустил глаза, уставившись в пол. — Скорее всего и Химика, и Ямазаки будут прикрывать люди с минимумом. Сам знаешь, сейчас телохранителей таких много — минимум продается и покупается за деньги. Люди зарабатывают им на жизнь, с этим ничего не поделать, поэтому телохранители с минимумом сейчас не редкость, — вздохнул Арт и безнадежно развел руки: — Полиция должна защитить граждан, но пока что рано кричать о таком наркотике направо и налево. Пойми, то, что можно сотворить, имея в руках подобную мощь… Ямазаки почувствует себя богом. И не только он. — Согласен с Артом, — твердо сказал Мурасаки. — Этот наркотик не должен попасть в плохие руки. И чем меньше людей о нем знает, тем лучше. Арт ему улыбнулся несмело, словно не верил, что Мурасаки на его стороне. Но вообще, плевать было на неприязнь, черт бы побрал подозрительного Найса. Арт прав: нельзя отдать этот наркотик не тем людям. Стоило задуматься на секунду о том, что его минимум исчезнет, и стало неуютно. Это было невозможно представить: слишком долго минимум был в нем, тек по венам вместе с кровью, слишком сильно Мурасаки привык полагаться на него. — И кто же, по-твоему, «хорошие»? Кто знает, как распорядиться формулой? Правительство? Академия? — Найс сурово нахмурился. Было странно видеть его таким: неожиданно собранным, серьезным и немного встревоженным. Жарко царапнуло: а кто «те» люди, которым можно его отдать, и Мурасаки оценивающе взглянул на Арта. Под глазами инспектора залегли глубокие тени, стиснутые в одну линию губы побелели, но взгляд горел охотничьим азартом. — Если мы вмешаемся, не будут ли последствия ужасными? Для кого мы работаем? Мог ли Найс допустить, что его другу, его Арту нельзя было доверять? — Полиция не имеет права наносить превентивные удары. Мы можем только собирать информацию и готовиться отразить удар так, чтобы пострадало как можно меньше людей. Я не знаю, Найс, кто должен распоряжаться этим новым оружием, — тихо и беспомощно вздохнул Арт, — Я не умею заглядывать в будущее. Я не умею его предсказывать. Но одно я знаю точно: преступные группировки, которые рвут Йокогаму на части, не должны получить в свое распоряжение этот наркотик. То, что будет приготовлено для Ямазаки, мы изымем как улики. А формула… Я не знаю, — он взглянул на часы и бросил торопливо: — Черт, перерыв почти закончился, наверное, Гаске уже у входа. Мурасаки, тогда я рассчитываю на тебя? — Арт дождался утвердительного кивка и с надеждой посмотрел на Найса. Тот отрицательно мотнул головой — длинные медные прядки хлестнули по ушам — и поправил наушники на шее. — Что же, жаль. Мурасаки, зайдешь в управление? Есть многое, что нужно обсудить. — Как это удобно, — вдруг тихонько пробормотал Найс. — О чем ты? — насторожился Арт. Он весь подобрался, словно дикое животное, почуявшее добычу. — Удобно то, что знает мало людей. В случае провала полиции не нужно будет отчитываться перед людьми, а если улыбнется удача, и все пройдет хорошо — будете героями. Арт посмотрел на него с нечитаемым выражением. Мурасаки закусил губу, стараясь понять, чего хотел добиться Найс. У каждого его поступка была причина, у каждого слова. Пожалуй, единственное, чего добился Найс на этот раз, была злость. — Вот уж не думал, что когда-нибудь услышу подобное от тебя. — Арт снова выглядел изможденным и измученным, словно убеждение Найса отняло у него половину оставшихся сил, надломило и без того накренившийся внутренний стержень. А вторую половину разметало в мелкую металлическую стружку разочарование. Не прощаясь, Арт вышел за дверь, беззвучно притворив ее за собой. Мурасаки потер ноющие виски и поправил очки привычным, успокаивающим движением. Оно въелось под кожу, стало такой же неотъемлемой частью его жизни, как и минимум. Найс снова вернулся к окну, положил локти на подоконник и принялся изучать раскинувшийся внизу, тонущий в мареве и смоге город, чуть слышно насвистывая популярный мотивчик. — Почему ты отказался? — Я объяснил: что-то тут не так. Не сходится. — Найс пожевал губу, поддел ногтем пластырь и снова приклеил его к коже, для верности провел несколько раз пальцем. — Тебя не смущает, что из всех людей, обладающих минимумом в этом городе, Арту понадобились именно мы? — Может, все дело в том, что Арт — твой друг. — Мурасаки пожалел о своих словах, едва они сорвались с губ, но было уже поздно. — Арт мой друг, — вымученно улыбнулся Найс. Сейчас он казался даже не старым — дряхлым, словно успел прожить целую жизнь, с молодым, лишенным морщин лицом, без пигментных пятен, но с древними, как само время, глазами. Но ощущение это пропало быстро. Найс зажмурился, свел на переносице тонкие, отливающие рыжим брови, а когда распахнул глаза, на дне его зрачков снова тлел едва заметный огонек. — Друзья не врут друг другу без веского основания. И я хочу выяснить, что за причины были у Арта. Но выясню я это сам. Тебе еще нужно обсудить детали операции в полицейском управлении. Он двинулся к выходу, хмурый и угрюмый, в точности повторяя за Артом. Тихонько щелкнула дверь, и Мурасаки стиснул кулаки от бессильной, сводящей с ума ярости. Он знал: сам виноват, нарвался. Пересек давно проведенную границу, за которую заступать не следовало. У Арта и Найса свои особенные отношения, и черт их разберет, ссорятся они или наоборот. Даже слепота у них была одинаково избирательная — Найс предпочитал малодушно не замечать того, что творилось с Мурасаки. Он — напарник, партнер, поддержка. И иногда — лишняя переменная в их с Артом уравнении. * — Группа А на месте. Мы перекрыли северный выход из дока, — хриплый, искаженный голос отрапортовал в наушнике, настроенном на минимальную громкость. Но даже сквозь помехи можно было разобрать, что это не Арт. — Ждем команды. Темнота уже накрыла Йокогаму с головой, обняла обеими руками и улеглась на постель, затихла. Вдалеке светилась полоска города, разгоняла мрак, но у доков царил мягкий, обволакивающий сумрак. Остро пахло сыростью и каким-то топливом, может, солярой или мазутом. Запах пристал к коже, как водоросли облепляют тело в воде, впитался, казалось, намертво. Мурасаки мысленно пообещал себе, что дома будет долго стоять под горячим душем, и никто не сможет выгнать его из ванной раньше, чем проклятый запах растворится без остатка в горячем, насыщенном паром воздухе. На небе высыпали звезды, блеклые и неясные, похожие на пыльные осколки бутылочного стекла. Впрочем, в городе их было совсем не разглядеть — даже ночью центр Йокогамы не спал. Ярко сияли неоновые вывески, горели фонари и окна небоскребов, там и сям сияли разноцветьем мощные лучи прожекторов. Центр Йокогамы, днем разнившийся только цветом галстуков и рубашек, чопорный донельзя, ночью заталкивал строгие пиджаки в дальний угол и оборачивался в хрусткую, блестящую люрексом ткань. На смену умеренному запаху дорогих духов приходили алкоголь, дешевые ароматизаторы коктейлей и дезодоранты, разрушающие озоновый слой, но зато гарантирующие защиту от пота на двадцать четыре часа. Это если верить рекламе. Рекламам Мурасаки давно не верил — кроме горечи в глотке аэрозоль не давал ничего. В доках было иначе: оказывается, звезды проступали сквозь темное полотно неба, разливали мягкий, рассеянный свет. Он уже и забыл, какие они красивые. Обычно у него не было времени смотреть на небо. А тут оно было всюду, широкое и необъятное, раскинулось над головой, казалось, приподнимись на цыпочки — и примнет волосы. В какую сторону ни посмотри, взгляд все равно натыкался на чернильную синь, разбавленную осколками звезд. — Группа В, начинайте движение. — Рация негромко скрипнула голосом Арта, и снова воцарилась тишина. Мурасаки пожал плечами и остался стоять на месте. Его выход был позднее. Он поежился от прохладного ветра, прислушался — не слышно ли тихого шороха шагов? — и в который уже раз за вечер поправил очки. Вышколенные полицейские действовали слажено и грамотно; все, что слышал Мурасаки — шелест волн о бетонный фундамент причала. Казалось, запах мазута стал сильнее, обступил со всех сторон плотной стеной, и он даже взглянул на свои руки — не выпачканы ли темным и липким? Найс с ними не пошел. До последнего Мурасаки думал и надеялся, что подстрахует, будет рядом несмотря на нежелание участвовать. В конце концов, они — напарники и должны прикрывать друг другу спину. Впрочем, ничего особенного от них и не требовалось: ждать неподалеку, вмешаться, если потребуется помощь. Если полиция справится самостоятельно — хорошо, нет — он не даст уйти с чертовым наркотиком. Мурасаки снова вгляделся в густую, чуть разбавленную звездным сиянием тьму, надеясь увидеть пестрый жилет Найса. Не верил он, что обида на Арта может затмить тому разум. — Начинаем, — снова ожил наушник, и Мурасаки подобрался, как перед прыжком в воду. В венах пульсом вскипел адреналин, загремело сильнее сердце. Его дробный перестук отдавался в кончиках пальцев, расходился по коже жарким предвкушением. По спине потек липкий холодок, вмиг пересохло горло, и Мурасаки облизнул шершавые губы. Он потер бедро — крепкие, надежные мускулы отчетливо ощущались под тканью штанов. Напряжение давило на плечи, не позволяло расслабиться, отвести взгляд от неразличимых в темноте с такого расстояния дверей склада. Иногда эта готовность рвануть в драку пугала его самого до чертиков — словно вместе со снятыми очками с него спадал флер интеллигентности и начитанности. И вместо уравновешенного, спокойного и расчетливого Мурасаки появлялось это, готовое ринуться в бой. Тишину разрезала череда выстрелов, разметала в клочья, и Мурасаки вздрогнул — теперь точно началось. Выстрелы утихли, и вместо этого над доками разнесся четкий, различимый даже сквозь рупор голос Арта. Он предупреждал, что склад окружен, и лучше не оказывать сопротивления властям, сдаться. Красиво говорил, складно. Мурасаки двинулся вперед, к темневшему брюху склада, не дожидаясь команды. Негромко хрустнуло стекло под подошвой ботинок — звук, неразличимый в возобновившемся шуме потасовки, но Мурасаки слышал его отчетливо и ясно. От адреналина, бившегося в крови, чувства обострились. Мир словно сбросил непрозрачный, поглощавший свет палантин и обрел резкость, подобие красок. Даже звезды над головой засияли ярче, осветили асфальт. — Мурасаки, идут к тебе! — наушник сердито затрещал голосом Арта. — Осторожнее. Не дай им уйти. Он не думал отвечать, оперся на ящики у самого входа, на виду. Он никогда не прятался, и сейчас не собирался. Запах мазута тут стал слабее, а, может, Мурасаки принес его с собой с причала. Неприметная дверь, обитая серой металлической пластиной — ни за что не различил бы ее в темноте, если заранее не знал, куда идти, — распахнулась, и из тела склада вышли трое: щуплый, похожий на хорька японец с кейсом и двое громил. — Куда-то собрались? — спросил Мурасаки и оттолкнулся от широкого деревянного ящика. Влажные доски жалобно пискнули, прогнулись под его руками. Резко запахло плесенью, и он брезгливо обтер руки о штаны. Точно, дома — долгий горячий душ, чтобы смыть с себя всю эту насквозь пропахшую плесенью и мазутом ночь. — Далеко не уйдете. — Еще один пожаловал, — голос у того громилы, что поменьше, был низким, вибрирующим. — Мы его вынесем, босс. Можно, босс? — Да, босс, как нефиг делать, — поддакнул второй и ехидно захихикал неожиданно высоким, девчачьим смехом: — Он же хилый какой-то. Дунь в его сторону — упадет. — Упадет, — подхватил первый. — Правда, босс? Ямазаки изучал его внимательно: взгляд, острый, словно опасная бритва, прошелся от носков ботинок до макушки, не упуская, казалось, ничего. Глаза у него были узкие, брови изящные, а губы четко очерченные, словно тот только что вышел из салона красоты. Наверное, он мог бы даже показаться приятным, если бы не этот взгляд — колкий, испытывающий, пробирающий до костей. Мурасаки снял очки, аккуратно устроил в нагрудном кармане. Их смех и издевки не трогали совершенно, но теперь он, наконец, мог выпустить ту силу, что текла в его теле. Не было нужды сдерживаться. Обида на Найса, неприязнь к Арту, раздражение на самого себя — все эмоции сплелись в тугой, переплетенный комок, и сейчас он мог выплеснуть их одним махом. Направить на тех, других, которых не жаль. — Раз один — значит с минимумом. Но эту проблему решить довольно просто, — усмехнулся Ямазаки и крепче прижал к себе кейс, как любимого ребенка. Но Мурасаки сомневался, что люди, подобные Ямазаки, вообще могли любить других. — Вы когда-нибудь думали, как живется простым людям? Они просыпаются по утрам, готовят завтрак, идут на работу. Вечерами смотрят телевизор, ужинают, ложатся в постель, чтобы с восходом солнца снова повторить то же самое. В жизни простых людей нет ничего примечательного, они крутятся, словно белка в колесе, делают бесполезную работу — живут. Точнее даже — существуют. И они даже счастливы в большинстве своем. Вот ты счастлив? — он снова прошил Мурасаки оценивающим взглядом. — Едва ли. И мне не нужен минимум, чтобы понять это. — Что за бред? — он нахмурился и разглядел, что Ямазаки успел сунуть руку в карман. — Несешь какую-то чепуху о счастье, пытаешься сбить меня с толку… Ты тянешь время, а оно, увы, работает не на тебя. — Босс, он мало того, что хиляк, так еще и тупой. — Тупой, как... Ну, горилла. — Тихо! В одном он прав: стоит поспешить. Ни к чему разводить пустые разговоры с тем, кто не в состоянии понять даже себя самого. — Ямазаки улыбнулся так, что захотелось немедленно выбить ему зубы. Он вытащил из кармана пиджака небольшой, похожий на детскую игрушку пакетик. Расписанный иероглифами бок отливал ядовито-оранжевым, это было видно даже в растекшемся вокруг полумраке. — Идиот, — бросил Мурасаки и кинулся вперед. Но, прежде чем он успел преодолеть три шага, Ямазаки крепко сжал пакет в кулаке. Раздался тихий хлопок, похожий на звук лопнувшего воздушного шарика, и в воздухе рассыпалась серебристая пыль. Она светилась сама по себе, иначе почему сияла так ярко? Мурасаки и кейс разделяло ничтожно малое расстояние и серебристое облачко, которое, казалось, пульсировало словно живое. Оно окружило Ямазаки со всех сторон, объяло коконом, и Мурасаки шагнул ближе. — Лучше бы ты сюда не приходил, — медленно, с сожалением протянул Ямазаки. — Только тебя я забыл спросить. Он расшвырял телохранителей, словно котят — громко заскрипел сырыми, подгнившими досками ящик, когда один из них проломил его спиной. Второй бросился на него, замахнулся пудовым, похожим на кувалду кулаком, и Мурасаки легко отшвырнул его к складу. Тонко зазвенела металлическая обивка, судорожно зашипел телохранитель и заскреб ногтями по железу. От протяжного скрежета заложило на мгновение уши, и Мурасаки в два шага оказался рядом, крепко приложил его лбом о дверь. Скрежет утих, воцарилась зыбкая тишина. Но всего лишь на мгновенье. Словно издали донеслись крики и команды полицейских — Мурасаки и не заметил, как наушник выпал из его уха, — негромко застонал и заворочался на скрипучих досках тот, кому посчастливилось познакомиться с ящиком, а не с металлической обшивкой склада. Второй же просто лежал кулем у стены, только дышал чуть слышно, поверхностно. Мурасаки до него не было дела — такие не умирают. Важнее сейчас было обезвредить Ямазаки и забрать кейс. Он даже схватил того за отворот пиджака — дорогая шелковая ткань затрещала в кулаке — и дернул за черную пластиковую ручку. А потом Мурасаки вдохнул немного серебристой пыльцы, и горло свело судорогой. По телу, казалось, потекла жидкая лава, вгрызлась в каждую клетку, обожгла, разложила на атомы. Мурасаки захрипел, перед глазами замелькали цветные круги. Боль, жаркая и жгучая, захлестнула с головы до ног, заволокла сознание. Он упал на колени, стукнул кулаком по асфальту, стараясь сбросить эту сводящую с ума боль. Горло сдавливало громадными тисками, лед оборачивал руку тонким слоем, просачивался под кожу. — Вот так, — тихо бросил ему Ямазаки, сквозь слепящую пытку Мурасаки почувствовал пинок в живот и упал на спину. — Больше вы не будете ходить, задрав носы, чертовы монстры. Он чудесен, не правда ли? Я не могу попробовать его на себе, но и того, что продемонстрировал мне Мацумура, достаточно. Я более чем доволен. Не пошевелиться. Тело непослушное, полное боли, обездвиженное. Мышцы, которые не раз спасали жизнь и ему, и Найсу, отказали. Голова гудела от удара об асфальт, казалось, кровь проступает сквозь каждую пору. Мурасаки скрутило очередным приступом, а потом еще и еще, каждый следующий был сильнее, чем предыдущий, но он даже не мог закричать. С неба на него взирали бесстрастные, слишком яркие звезды. Они, немые наблюдательницы, смотрели на его мучения из первого ряда, радовались и улыбались. От их безжалостного света на глаза Мурасаки навернулись слезы. Казалось, это сияние впечаталось в радужку навечно, ослепило, и если только открыть снова глаза, больше ничего не увидишь. Все вокруг — яркий свет сверхновой, что взорвалась рядом с ним, а сам он горит и плавится, разлетается на куски. Он, упрямо цепляясь за реальность, разлепил глаза. Он ничего не видел, только бесконечно яркое сияние, и боль накинулась с новой силой. «Хорошо, что Найса тут нет», — подумал Мурасаки и позволил себе раствориться в обжигающем свечении. * Сквозь писк аппаратуры слышалось тихое размеренное сопение. Оно было еле заметным, невесомым, и Мурасаки еще несколько секунд казалось, что он плывет на границе сна и яви. Сны его были тяжелыми, ватными и наполненными вязкой болью, перекручивавшей мускулы. Явь была похожей, только боли в ней было больше — Мурасаки выныривал, захлебывался ею и позволял себе снова провалиться в белесую, лишенную видений не-явь. Легкий травяной аромат перемешивался с тяжелым лекарственным запахом. Этот аромат Мурасаки знал хорошо, почти как свой: целый набор для ванны, которым пользовался Найс. Так пахнет скошенная, но уже подсушенная трава: свежестью, солнцем и летом. Гель для душа стоял на полке в их общей ванной — зеленая блестящая этикетка и темно-синий флакон с серебристым колпачком. Иногда Мурасаки просто так отщелкивал крышечку и вдыхал пряный аромат, чтобы почувствовать и поверить: вот он, Найс, рядом. Мурасаки захрипел, сгреб простынь в кулак — непослушные пальцы плохо гнулись — и разлепил глаза. Веки поднимались с трудом, словно свинцовые. Но сильнее было сводящее с ума желание увидеть Найса, убедиться, что это не очередная галлюцинация, иллюзия. Наверху белело размытое, смазанное пятно — потолок, слева — темный монитор с изломанной линией и переплетение проводов, а справа сидел Найс. Он дремал на пластиковом кресле: голова была откинута на спинку, рот приоткрыт, под челюстью медленно бился пульс. Найс — живой, целый и невредимый. Рядом. Спал в неудобном кресле, помятый и осунувшийся, и брови его были сведены к переносице, словно сны его тоже были не самыми хорошими. Интересно, что ему снилось? Несмотря на слабость и отвратительное самочувствие Мурасаки хотелось протянуть руку и разгладить глубокую морщинку, расчертившую лоб. Казалось, присутствие Найса придало ему сил, и Мурасаки тронул сухие шершавые губы языком, закашлялся. Пить хотелось неимоверно. Найс встрепенулся, заморгал, стряхивая остатки сна, и осоловело потер глаза. Обвел взглядом палату и широко улыбнулся Мурасаки. Глаза его вспыхнули ярко, словно синее, самое жаркое пламя. — Ты как? — Жить буду. Наверное, — просипел Мурасаки и тяжело сглотнул: свой голос казался чужим, скрежетал, как несмазанный механизм. — Пить. — Сейчас, — пообещал Найс и выскочил в коридор, придерживая наброшенный на плечи халат. — Потерпи. Словно у Мурасаки был другой выбор — только терпеть и ждать. Снова. Он притащил одноразовый бумажный стаканчик с холодной, немного пахнущей хлором водой, но этот запах — больничный — был всюду. Найс прижал мягкий край стакана к губам Мурасаки, наклонил и сжал слишком сильно — руки его дрожали. Вода плеснула по губам, потекла по подбородку тонкой струйкой. Мурасаки слизнул ее с губ, но этого было мало: горло запершило с новой силой. — Вот черт, — выругался Найс и стер пролитое ладонью. Его пальцы, горячие и гладкие, ласково прошлись по коже, и Мурасаки едва не подавился. Найс снова прижал край стаканчика к губам, в этот раз так, как нужно, и он, наконец, сделал глоток. Вода скользнула внутрь, прохладная и вкусная, и, казалось, ничего лучше он в жизни не пробовал. Пил Мурасаки мелкими шумными глотками, а горло все еще было сухим, распухший язык, казался пористым, как губка. — Еще? Мурасаки покачал головой и прикрыл глаза: если даже воду пить так тяжело, то каково будет, если он попытается встать? — Как Арт? — Нормально, — неожиданно зло выплюнул Найс. — Ямазаки ушел с кейсом. Но Мацумуру взяли, а вместе с ним и образец наркотика. Изучают его сейчас. Арт довольный, словно уже получил медаль: того, что полиция собрала, хватит, чтобы посадить Мацумуру. А если удастся идентифицировать эту… — он запнулся на секунду, обвел палату взглядом, будто искал поддержку в переплетении проводов, — смесь, как настоящий наркотик, то Мацумуре светит длительный отпуск. Но, думаю, это не составит труда — благодаря тебе, они точно знают, как он действует, — Найс тяжело вздохнул, поправил торчащие из-под воротника халата наушники. — Но тут он не появлялся. Занят. — Хорошо, — выдохнул Мурасаки. — Я рад, что так. Накатило чувство вины, жаркое и тяжелое, укрыло ватным, свалявшимся одеялом, обернуло со всех сторон. Это из-за его ошибки и самонадеянности Ямазаки ушел, Мурасаки не смог его остановить, был неосторожен. Прокололся, как мальчишка на самом первом задании. К горлу подступило приторно-сладкое послевкусие, а вместе с ним и тошнота. Он сглотнул раз, другой и сжал зубы, насколько хватило сил. Не хотелось еще вот так опозориться перед Найсом, достаточно и того, что тот поил его, как трехлетнего ребенка. — А со мной что? — Врач сказал: сотрясение и ушибы. Ничего такого, что не лечит время. Только… — Найс закусил губу, вцепился в рукав белого халата, — ты три дня не хотел просыпаться. Мы с Хаджиме-чан испугались за тебя, правда. Она ушла пару часов назад домой, чтобы отдохнуть. А врачи не могли сказать точно, что случилось, и как долго это продлится. Тебя хорошо приложили затылком об асфальт, и ты подвергся воздействию нового, неисследованного психотропного. Он снова уселся на пластиковое кресло, оно хрустнуло, словно собиралось проломиться под его весом. Мурасаки пытался осознать, что три дня провалялся в больнице. Все эти дни для него слились в один серый кус, где сон и реальность можно было различить только болью. Промелькнуло в памяти дурацкое желание смыть с себя обжигающе горячим душем запах мазута, больно кольнуло, словно немой укор его воспоминаний. А Найс, казалось, собирался с духом, чтобы сказать ему что-то по-настоящему неприятное, и Мурасаки внутренне сжался. — Арт обещал держать в курсе — они пытаются вытянуть сведения из Химика и его команды. Пока что результатов нет. Расскажи, Мурасаки, что он сделал? — Найс подался вперед, тронул его за руку. По коже потекло приятное тепло, словно он передал Мурасаки часть своих сил. — Я не знаю, — выдавил он и прикрыл глаза, только чтобы не видеть этого сочувствия во взгляде Найса. — Не было никаких инъекторов или шприцов. Да и ампул тоже. Он вытащил какую-то штуковину из кармана, лопнул ее в кулаке, и вот… Надо было остановиться, не нападать, а просто задержать, пока не появится Арт. Но я полез туда. Пальцы Найса сжались на запястье крепче, и Мурасаки почувствовал чужой пульс. Он был учащенный, сильный, и отчего-то стало легче. Найс поглаживал его кисть большим пальцем, словно старался успокоить, поддержать, и Мурасаки продолжил: — Я не могу описать, наверное, нужно просто ощутить действие на себе. Это никак. И в тоже время — слишком. Больно. Ярко. Невыносимо. Но хуже всего то, что я виноват. Не справился со своей частью работы, позволил Ямазаки уйти. Теперь этот наркотик у него, и непонятно, откуда ждать нового удара. И кто будет жертвой. Воспоминания накатили мощной приливной волной, обернули босые ступни шапкой пены, плеснули в лицо горькими брызгами. Он снова пережил и слепящую вспышку боли, и ярко-белый, искусственный свет, бьющий по глазам, и позорную слабость. И только когда Найс выпустил его запястье и коснулся скулы, Мурасаки понял, что тот стер слезинку. Изнутри жарким столбом поднялся стыд, и он сжал ладонь в кулак. — Все хорошо, — прошептал Найс, и голос его, прерывистый и хриплый, показался Мурасаки незнакомым. Как и глаза — снова старые, знающие. Эта двойственность и притягивала, и отталкивала одновременно, но сейчас у Мурасаки не было сил уйти от тяжелого, понимающего взгляда. Мурасаки зажмурился, сглотнул тяжелый ком, стоящий в горле и шумно вздохнул. Сил после разговора не осталось, но и жалящего чувства вины, никчемности и бесполезности — тоже. Растворились в пульсе Найса, в его совершенно чужом голосе и его силе. В его проницательности, от которой было не скрыться. И Мурасаки впервые осознал, что из всех троих слепцом был он. — Ты ни в чем не виноват, — мягко сказал Найс и замолчал, осторожно поглаживая его по волосам. — Мне кажется, нужно сказать врачам, что ты проснулся. Он поднялся, улыбнулся грустно и двинулся к выходу из палаты. Взявшись за ручку, он тихо, еле слышно прошептал: — Это я виноват. Потому что отпустил тебя одного.