Рикошет

В комнате очень темно. – Тецу, передай мне вон ту бутылку воды. – Я не знаю, чья она. Губы двигаются одновременно со словами. «Я». «Не». «Знаю». «Чья». «Она». (Он так забавно произносит «знаю». Раньше это было незаметно, но «знаю» у него похожи на веселые полу-вопросы). – Пофиг, просто дай сюда, я хочу пить. И Сацуки, ты достала нас снимать, зачем ты вообще это делаешь? Камера наклоняется, поворачивается, и в кадре мелькает радостно показывающая язык Момои, после чего она снова снимает Куроко и Аомине. Куроко держит бутылку на уровне глаз, подозрительно смотрит на нее и крутит в руках, как будто с помощью этого может определить, кому она принадлежит. – Вот бы Кисэ-кун был здесь, он бы точно помог. («Вот». «Бы». «Кисэ-кун». «Был». «Здесь». «Он». «Бы». «Точно». «Помог»). – Ага, он что, попробует воду и поймет, откуда она взялась, или как? – Так он утверждает. («Так». «Он». «Утверждает».) – Да это полная хрень. Он смеется, и голос эхом отражается от стен. Пальцы пробегают по краю другой кассеты, и он берет пульт, прокручивая вперед. Куроко и Аомине двигаются до смешного быстро, их действия ускорены перемоткой, и Куроко встает и ненадолго исчезает из поля зрения, потом возвращается с другой бутылкой, и Аомине шутливо подкидывает ее, поворачивает крышку в одну сторону, потом в другую и… Ах. Он нажимает на play, и видео замедляется как раз к тому моменту, когда Куроко вздыхает и трясет головой, забирая бутылку у Аомине, ловко открывает ее и передает обратно. – Ага, спасибо, Тецу. Насмешливо закатывает глаза. – Пожалуйста, Аомине-кун. («Пожалуйста».) Пауза. Тишина. «Аомине… кун». Пульт падает на пол вместе с кассетами, которые он держал в руках. Пальцы впиваются в волосы, и он сжимает зубы, опуская голову. «Аомине…кун». Не так. Нет. «Аомине-кун». Нет. «Аомине-кун». Нет. Он дрожит, поэтому делает несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Наклонившись, в полной темноте вслепую находит под столом пульт. Нажатием кнопки всё прокручивается назад. Бутылка закрывается, Куроко исчезает и приходит с пустыми руками, быстрая розовая вспышка, Куроко ставит бутылку Мидоримы назад на скамейку, и Аомине снова указывает пальцем и просит того, чего не может получить. Он нажимает на play. – Тецу, передай мне вон ту бутылку воды. Кисэ Рета еще долго сидит в кабинете Мидоримы, проигрывая видеозапись снова и снова, и постоянно едва слышно бормочет что-то, вероятно, очень печальное и совершенно невыносимое. *** – Тецу, давно я здесь? – Весьма. – Но как давно? – …А почему ты спрашиваешь? – Когда ты открываешь окна, уже не так тепло. – Потому что пришла зима. – Это… этого не может быть. – Что? – Но вчера же было лето. *** Кисэ закрывает окно и плотно задергивает занавески, когда в комнату заходит Мидорима, держа в руке блокнот, в котором пишет что-то своим неразборчивым докторским почерком. Кисэ хмурит брови, замечая цветастое ожерелье на шее старого друга. – Сегодняшний талисман? – спрашивает он. Мидорима даже не моргает: – Что-нибудь синее, – отвечает он. – Но не сказано, какого оттенка. Кисэ не может не признать – ожерелье переливается как минимум семью тошнотворно-синими цветами, тем самым полностью отвечая требованиям. Он делает мысленную заметку в следующий раз посмотреть гороскоп друга; Кисэ знает, что один из старых кашемировых шарфов, оставшихся у него с того времени, когда он работал моделью, вполне подошел бы и уж точно выглядел бы менее унизительно. Очевидно, в больнице так не думали – все, что устраивало их лучшего доктора, устраивало и их. – Как он сегодня? – спрашивает Мидорима, щелкая ручкой и убирая ее в один из карманов. Кисэ краем глаза смотрит на Аомине и пожимает плечами. – Отлично. Нормально. – Есть признаки, что к нему возвращается зрение? – Никаких. Мидорима вздыхает и массирует пальцами переносицу. – И все еще не помнит, что произошло? На этот раз Кисэ смеется, но этот горький звук режет обоим уши, поэтому он тут же замолкает. – Нет. Ты же и так это знаешь, не так ли? – Что? – Сегодня он спросил меня, какое сейчас время года. За окном с деревьев опадают последние красно-золотые листья. – … Он все еще живет в том дне. Еще один смешок, менее болезненный. – Может, это к лучшему, Мидорима-чи. Кто знает, что он сделает, когда узнает. Взгляд Мидоримы становится жестче. – Ты не можешь вечно скрывать от него. Тебе не стоит больше приходить, Кисэ. Но прежде, чем Мидорима успевает остановить его, Кисэ выбегает из комнаты, помахав на прощание рукой. – Я вернусь завтра в обычное время, если он проснется раньше, скажи, что я пью ванильный коктейль с Кагами, или что-нибудь в этом духе. *** – Почему ты сегодня так поздно? – Мы с Кагами-куном ходили в Маджи на ланч, и потом они сказали, что мне почему-то нельзя входить. – А… Наверное, это моя вина. – Что ты сделал? – Помнишь, вчера я сказал, что думал, что все еще лето? – Да. – Ты прав, уже зима. – А как это связано с тем, что доктор не пускает меня к тебе, Аомине-кун? – Потому что меня здесь не было. Я заставил его вывезти меня на улицу в инвалидном кресле. Было холодно. И я думаю, шел снег. – Сегодня не было снега, Аомине-кун. – А, черт, значит, я зря волновался. – А почему ты решил, что шел снег? – Мы гуляли и говорили о прошлом, когда что-то мокрое коснулось моей руки, и я спросил Мидориму, снег ли это. Он сказал, что да. – …Как невежливо. *** – Хорошо поработали, – говорит Кисэ Мидориме и хлопает его по плечу, притворяясь, что не замечает красных опухших глаз. *** – Как дела у ребят? – Хорошо. – Чем там Кагами занимается? – Кагами-кун играет в Америке. Он хочет, чтобы мы пришли к нему на игру, когда тебе станет лучше. – А, черт, этот придурок победил меня. – Не стоит смотреть на это с такой стороны, Аомине-кун. – Да, по крайней мере, мне достался ты. *** Кисэ прячется за дверью, когда Мидорима открывает ее. Он ждет, пока доктор не войдет в комнату, а потом ухмыляется: – Мидорима-кун. Блокнот падает, и Мидорима поворачивается, широко открыв глаза, лихорадочно дыша и побледнев, как призрак. Кисэ смеется тихо, чтобы не разбудить Аомине, и ловит ручку, катящуюся к двери. Он старается не замечать, что после этого они оба плачут. *** – Как там Мурасакибара? – Мурасакибара-кун закончил кулинарную школу и работает шефом по кондитерским изделиям на круизном лайнере. – Да ладно, а разве у него нет морской болезни? – Есть. *** – Как ты вообще выдерживаешь? – все-таки спрашивает Мидорима, глядя, как Кисэ стоит у зеркала в комнате Аомине и переделывает свою прическу. Повернувшийся к нему блондин напоминает ходячий труп: под глазами залегли глубокие тени, скулы выступают так сильно, что он кажется больным. Это вызывает у Мидоримы отвращение и жалость – он помнит те дни, когда Кисэ считали самым красивым из них. (Как же он скучает по тем временам). Кисэ смотрит на Мидориму и улыбается так, что Мидорима невольно вспоминает о когтях. – Повторение и преданность, Мидорима-чи, – повторяет он, словно мантру, весело постучав себя по голове. Мидорима замирает и не отвечает, даже когда Кисэ машет ему рукой, а потом стремительно выходит из комнаты и уходит по коридору, насвистывая. Он никогда не думал, что услышать «Мидорима-чи» голосом Куроко будет так жутко. *** – Чем там Акаши занимается? – Не поверишь, Акаши-кун стал актером. – …Ты шутишь, да? – Вовсе нет. – То есть… прям… настоящим актером? – Он играет в телевизионных драмах. – Это же безумие. – Это довольно странно. *** Он поворачивается к зеркалу. Небесного цвета глаза смотрят на него из-под растрепанных бледно-голубых волос. Кисэ подскакивает и впивается пальцами в ладони, лишь бы не закричать. Он моргает, и отражение снова становится его собственным. *** – Эй, а что с этим идиотом? – С каким? – Кисэ. Ты не говорил мне, чем он занят. – …Ммм. Я слышал, у него все нормально. – Просто нормально? – Я не уверен, мы с Кисэ-куном не говорили уже несколько месяцев. Последний раз, когда я его видел, он собирался на съемки в Париж. – Ага. – Ага? – Ничего. Просто я всегда знал, что этот придурок обязательно прорвется в этой жизни и оставит нас всех далеко позади. – … *** – Сегодня он спросил меня, как дела у Кисэ. Мидорима поднимает взгляд от бумаг и видит, что Кисэ сидит, обхватив себя руками. Он смотрит на лицо спящего Аомине так, словно по нему можно узнать все секреты этого мира, и когда он говорит, движение губ едва заметно. – Как мило с его стороны, – наконец отвечает Мидорима. Он отворачивается, потому что, наверное, сойдет с ума, если продолжит смотреть на Кисэ. После минуты тишины Кисэ вздыхает: – Я сказал, что у меня все хорошо. – Хронический лжец, тебе стоит провериться. Смешок. – Не думаю, что он когда-нибудь догадается. Мидорима не отвечает, потому что думает так же, и Кисэ не выдержит, если услышит подтверждение тому, что его чувство всегда было безответным. *** – Тецу… – Да, Аомине-кун? – Ты меня больше не любишь? – … Почему ты так говоришь? – Ты совсем не прикасаешься ко мне. – … – Тецу? – … Да? – Поцелуй меня. *** Мидорима заходит в комнату и замечает Кисэ, который свернулся в клубок в углу комнаты, зарывшись руками в волосы. Он раскачивается и что-то едва слышно бормочет между тихими стонами. Мидорима вздыхает и кладет блокнот на кровать Аомине, прежде чем подойти к блондину. – Давай, Кисэ, вставай. Мидориме приходится самому поднять Кисэ и дать ему стакан воды, прежде чем тот поднимает взгляд. Глаза сухие, пустые и остекленевшие – кажется, они разбились бы от прикосновения. Мидорима качает головой: – Знаешь, от этого никому не лучше. Никакого ответа. – Всё, что ты делаешь, рвет тебе душу, понимаешь? Ничего. – Куроко умер. И Аомине тоже осталось недолго. Кисэ отдает бокал и опускает голову; Мидорима понимает, что он изо всех сил старается не закричать. – Зачем ты мучаешь себя? Ему хватает сообразительности не дожидаться ответа. *** – Как странно. – Что странно, Аомине-кун? – Так резко похолодало. – … Разве? – Каждый раз, когда ты открываешь окно, дует очень холодный ветер. – Извиняюсь за свою неспособность контролировать погоду ради тебя. – Не в этом дело, Тецу, придурок. Просто я не думал, что летом бывает так холодно. *** Кисэ сидит на подоконнике и смотрит в окно, задумчиво мнет пальцами нижнюю губу. Листья уже опали с деревьев, оставив голые ветки, напоминающие руки, которые тянутся к нему, пытаясь схватить с той стороны стекла. (Скоро пойдет снег. Настоящий снег, хотя и другого «снега» им тоже не избежать). Он встает и подходит к кровати Аомине, сдвигает челку (волосы слишком отросли, ему не идет) и прижимается губами к его лбу. Кисэ уходит и закрывает за собой дверь. *** – Ты прав, лето кончилось. – Ничего нового. – Ой, заткнись уже, Тецу, мне просто было интересно. Я готов был поклясться, что еще на прошлой неделе было лето, но Мидорима вывел меня на улицу, и шел снег. Мне просто трудно без зрения, понимаешь? – Конечно, я понимаю. – … Просто это очень раздражает. – Что? – Когда ничего не видишь. – Я представляю, Аомине-кун. – Я так хочу снова тебя увидеть. – … – Как ты сейчас выглядишь? – … – Подвинься поближе, а? Мне интересно, какой длины твои волосы. – Все той же. Я стригусь. – И все равно. – … – Почему ты не даешь прикоснуться к себе, Тецу? *** Кисэ останавливает Мидориму жестом руки, когда тот собирается выйти из комнаты. – Я люблю Аомине Дайки, – говорит он, хотя это и так давно известно. Мидорима теребит пальцами красный мак, приколотый к докторскому халату, и старается сохранить спокойное лицо. – Я знаю. (Мидорима не знает, что делать, потому что глядя на Кисэ, он видит только Куроко). Кисэ отворачивается, и проходит много времени, прежде чем он снова смотрит в глаза. На его губах играет улыбка – едва заметная тень старой жизнерадостной ухмылки. – Интересно, почему рядом со мной никогда не идет снег? Когда Кисэ уходит, Мидорима бросается ручкой ему в спину. *** – Ты не говоришь об остальных. – Разве? – Да. Как там Кагами? Я думал, что этот придурок хотя бы раз придет ко мне. – Прошло несколько месяцев, Аомине-кун. Он приходил, просто ты спал. Кроме того, сейчас он в Америке. – В Америке? – Его забрали в армию. – А-а… ну и пофиг. А что с остальными? – … Все в порядке. Они приходили к тебе, но тогда ты тоже спал. – Черт, это сколько же я проспал? – Несколько месяцев. – Месяцев? – Да. – … – Аомине-кун? – … Тецу, что вообще со мной случилось? *** (Кисэ и Мидорима никогда ему не расскажут). (Ни о двойном самоубийстве). (Ни о том, как они успели спасти Аомине). (Ни о том, как не успели спасти Куроко). *** – … – Аомине-кун? – … – … Аомине-кун? Ты спишь? – …Ммм… нет… извини… Просто сегодня я что-то устал… – А… может, мне вернуться завтра? – Нет… просто посиди рядом. – Конечно. *** Мидорима будит Кисэ, который уснул, прислонившись к стене, и тот вскакивает, словно ожидал нападения, озирается по сторонам, хотя его веки все еще тяжелые после сна. – Пора идти, – говорит Мидорима. Кисэ смотрит на него и непонимающе мигает. – Что? – Пора идти, часы посещений окончены. – Ч-что? – Часы. Посещений. Окончены. – Чт… А, спасибо, Мидорима-кун… Мидорима ничего не отвечает, он слишком привык постоянно слышать Куроко, и терпеливо ждет, пока Кисэ встает на ноги и идет к двери, так толком и не проснувшись. *** – Ты так много спишь последнее время, Аомине-кун. – Да… Не знаю, просто я быстрее устаю. – … – Мы оба знаем, что это означает. Возможно, я тебя больше никогда не увижу. – Не говори так. – Нет, ты не знаешь, каково это… Я правда… мне теперь так тяжело просыпаться. – Аомине-кун, пожа… – Такое тяжелое ощущение, не могу описать. – … – Я же больше не смогу играть в баскетбол, да? – Это… это сейчас меньшая из проблем. – Знаешь, а ты прав. И все равно, Тецу, извинишься за меня перед Кагами? Не думаю, что теперь смогу составить ему конкуренцию. Он будет разочарован. – Я… извинюсь. – Спасибо. Господи, я… Тецу, знаешь, наверно, я только из-за тебя еще не сдался. – … – Понимаю, это звучит сопливо, но если бы тебя не было рядом со мной, у меня бы давно кончились силы. Спасибо тебе. *** И этого хватает. После этих слов Кисэ наконец поддается всей навалившейся горечи и несправедливости происходящего, прижимается лицом к руке Аомине и содрогается от рыданий, проклиная каждого всех богов, в которых когда-то верил, всех, в кого перестал верить из-за всего, что они сделали с людьми, которые этого не заслуживают. – Эй, не надо, не плачь, я так тоже заплачу, – тихо говорит Аомине, слабо сжимая пальцами руку Кисэ. На улице начинает идти снег. *** Аомине умер вскоре после того разговора. Это случилось в один из последних зимних дней, когда мир уже готов к теплу и возвращению жизни, ночью, когда рядом были только дежурные медсестры. Когда у него остановилось сердце, все они сбежались в комнату, но без Мидоримы и других докторов он тихо скончался перед самым рассветом. Медсестры уверяли, что он был без сознания, когда это произошло, и совсем не чувствовал боли; и даже если это было иначе, Кисэ не хотел об этом знать. Он удивился, когда на похоронах к нему подошла одна из медсестер. – Вы – Кисэ Рета? Он уставился на медсестру – не подозрительно, потому что на это требовалась энергия, которой у него больше не было – но все равно утвердительно кивнул. – Аомине-сан просил передать, что он благодарит вас. И извиняется. Это достаточно, чтобы застать его врасплох: Кисэ открывает глаза чуть шире, и на его лице проявляется тень эмоции. – Вы ошиблись. Он хотел сказать «Куроко Тецуя», – отвечает он, и каким-то чудом его голос даже не дрожит. Медсестра качает головой. – Он выделил – Кисэ Рета. Это вы были с ним на протяжении последних дней, не так ли? Я уверена, что вы. Знаете, он умер с улыбкой на губах. Мне жаль, если я говорю это слишком рано, но и так понятно, что вы были ему очень важны. Кисэ не может вдохнуть. Это слишком неожиданно, слишком быстро. Не успев сообразить, что делает, он открывает рот и говорит голосом Куроко: – Спасибо.