Убегай без памяти

Со вре­мен до­ис­то­ричес­ко­го че­лове­ка ни од­на бит­ва не про­ходи­ла так, как бы­ла зап­ла­ниро­вана. Роберт Асприн. Я проснулся от шелестящей газеты на лице и, сморщившись, молча убрал ее,  открыл глаза. Плащ, в который я завернулся перед сном, совсем промок от вечернего дождя и неприятно прилипал к коже, уже не согревая своей шерстяной подкладкой. Люди, которые проходили мимо лавки, скользили по мне невидящими взглядами, словно здесь не стояла та лавка. Это раздражало, но, прислушавшись к своим ощущениям, я понял, что привык к такому раскладу дел. Осторожно спустив ноги с лавки, которая оказалась очень даже удобной, я потянулся. Я встал, снял свой плащ, и, накинув его на левую руку, похромал в тень фонаря. Дома казались мне знакомыми, двухэтажные, длинные и узкие, как шоссе, на котором учат новичков водить. Я не раз уже это видел. Но не здесь. Казалось, что кто-то собрал мои любимые улицы, парки и сады в одном месте и поместил меня сюда, как животное в заповедник. Улицы без названий не пугали, я не боялся заблудиться, мне некуда было спешить. Я знал это точно так же, как любой человек знал закон о земном притяжении. Внезапно я увидел знакомый силуэт. Темный офисный костюм висел на худеньких плечиках, непослушные кучерявые волосы нежно орехового цвета сейчас были собраны в пучок. Про себя я заметил, что никогда не любил ее офисные костюмы. Они казались, мне скучными и однообразными, но они ей нравились, поэтому я всегда молчал. Но при каждой нашей встрече, когда мы были одни, я старался снять тот пиджак, и желательно еще и брюки. — Лиза? — Имя пришло на ум само, интонация, которой оно было сказано, была доведена до автоматизма. Лиза никак не отреагировала на мои слова, даже плечи, которые инстинктивно поднимались при моем голосе, не вздрогнули. Это казалось странным и обидным. Небольшой каблучок тихо стучал по земле, отдаваясь эхом в моем сердце, — Лиза, постой! Она даже не замедлила шаг, каблуки все так же настырно выстукивали такт ее любимой песни. Неожиданно она остановилась, обернувшись, посмотрела сквозь меня, точно так же как те прохожие, проходившие мимо моей лавки, наморщила лоб и пошла дальше. Что за чушь! Я решил догнать ее и побежал к ней легкой трусцой. — Лиза? — Я хотел обхватить ее талию своими руками, но они внезапно прошли сквозь нее, больно обжигая, как огонь на плите. — Черт! — Выругался я, встряхивая руками, чтобы сбить невидимое пламя. Сейчас мне действительно стало страшно. Один в призрачном городе, или город в призрачном мне. Я не понимал, что это значит, и внезапно наткнулся на ту мысль, что даже не помню, как сюда попал. Я не помнил о себе абсолютно ничего, ни кто я, ни где я родился, оставались только жалкие клочки воспоминаний, размером и необходимостью, уступавшие даже фантикам от конфет. Таким воспоминанием была и сама Лиза, — неожиданно для себя я вспомнил, что Лиза умерла, когда закачивала институт. В этот момент на душе стало тоскливо и вдруг пришла Она. Девушка, которую я никогда не любил, но любил время, проведенное с нею. Я не мог вспомнить ее имя, потому что каждый раз она представлялась по-новому, и мы снова разыгрывали с ней партию знакомства. Она посмотрела на меня, сначала точно так же, как и все остальные, но постепенно плотно поджатые губы начали расплываться в приветливой улыбке. Она помахала мне своей легкой рукой с как всегда острым маникюром. Я обрадовался той улыбке и руке даже больше, чем когда узнал, что буду отцом. Она плавно приближалась ко мне, расставив руки для дружеских объятий. — Зайчик, как же я рада тебя здесь видеть, — Она сделала акцент на слове «здесь», и повисла на мое шеи, плотно обхватывая ее руками, не хуже удава, удушающего дичь. Я боялся к ней прикоснуться, обнять и расцеловать при встрече, как делал это всегда. Руки, которые я не так давно ошпарил, неприятно болели. Я не хотел нового ожога на руках, только для того чтобы убедиться, что ее здесь нет. — Почему ты молчишь и даже не обнимаешь меня? Ты не рад нашей встрече? — Ее зеленые глаза, цепкие и холодные, настороженно посмотрели на меня, хватка на шеи чуть смягчилась. Теперь эта дама стояла на своих ногах и ждала объяснений. Я чувствовал, что не смогу ее обмануть, это не было мне по силам ни тогда, ни сейчас. Я улыбнулся, так обаятельно, как только умел. — Богиня, я очень рад видеть тебя, и я просто счастлив, что ты видишь меня. Просто... Я... Боюсь... Я боюсь, что ты растаешь точно так же, как Лиза, неприятно обжигая мои руки и самооценку, — Впервые я не смог даже физически удержать женщину. Она беззаботно, даже слишком, рассмеялась, но глаза все так же подозрительно смотрели сквозь щелки глазниц. — Я всегда ценила в тебе твое чувство юмора. Не бойся, меня ты можешь обнимать без последствий, и не только обнимать, — Она подмигнула, и в моем сознание пронеслись новые сцены воспоминаний. Но были ли они моими, или они мне были навязаны ею, я не мог ответить на этот вопрос даже себе. — Расскажи мне, где мы находимся? Это место кажется мне знакомым, но я здесь впервые. Она улыбнулась, но эта улыбка, портившая общий вид ее миловидности, была безумна, как моя бабка в день своей смерти, совпавшем с моим десятым днем рождения. Бабка никогда не любила меня и даже предлагала матери сдать «этого нахлебника» в приют в самом детстве. Поэтому, когда мать забрала меня с праздника и увезла к покойнице, я был уверен, что она сделала это нарочно. Я гадал, а не встречу ли ее здесь, в этом городе. — Дорогой, у тебя есть пять минут, чтобы спрятаться от меня, — Глаза обесцветились, и теперь она была слепа, как собака во дворе, где я жил, но я чувствовал, что она знает, где я, и будет знать это всегда. Я вдруг понял, что мне следует послушать ее и спрятаться, так далеко в том городке, как это возможно. Иначе случиться действительно непоправимое. Я умру. Я уже умер, но Смерть решила поиграть со мной в прятки, лишив меня частично памяти. Она не дала мне шанса на первый ход. Теперь я бежал туда, где я надеялся спрятаться, но ее голос, отсчитывающий каждую секунду моей призрачной жизни, как резиновый шарик эхом отскакивал от домов на моем пути. — Ау, Ау! Я тебя найду, — напевала Смерть строчки моей любимой песни. Если я выберусь отсюда, то сожгу все диски, где была записана та песня. Я бежал... Бежал, не оглядываясь назад, иногда случайно задетые прохожий обжигали мои руки и плечи. Толстое пальто, которое я решил одеть, не помогало от необычного огня. Стало слишком тихо для такого огромного города, как этот. И либо это было сделано специально для накала обстановки, либо все звуки действительно смешались в одном лязганье цепей, обхватывающих кости щиколоток...

***

Я всегда считал, что ожидание — это самая главная мука, которая представлена для человека. Ожидание всегда сводило меня с ума, заставляя придумывать самое плохое, и постепенно делало меня параноиком. Я любил принимать решения, приятны они были или нет, я всегда считал, что все к лучшему. Но, когда после принятия моего решения приходилось ждать, я страдал. Я метался и не знал, верно ли я поступаю, нужно ли мне это, или лучше сделать по-другому. Задумчивая фраза моих знакомых «А может...» еще больше дергала меня, и я становился невыносимым. Сейчас я был наедине со Смертью, но лучше бы я был один. Психологическая усталость скапливалась, иногда заставляя мои ноги подкашиваться и засыпать на том месте, где я шел. Вот и сейчас, предчувствуя скорую отрубку, я нашел более надежное, по-моему мнению, место и старался уснуть, вздрагивая каждый раз, слыша шорохи за стеной. Вот оно ожидание, когда она придет и заберет тебя, когда ей надоест эта глупая игра и наблюдение за моими решениями. Ведь я знал, что она чует меня, видит даже слепыми глазами, точно так же как дракон видит сокровищницы, находившиеся у самого ядра земли. Она заведомо знала, что выиграет, я уверен, что у меня нет шанса, но если я здесь, то я должен бороться. Продлить уже несуществующую жизнь было моим долгом. Я не мог объяснить почему, наверное, это была надежда, что меня спасут там, по ту сторону баррикад, где жаркое солнце, где сочная еда, и нет тех пряток, в которые я не любил играть еще в детстве. Обесцвеченные ноги тупо ныли, напоминая, что, даже если они не реальны, то все равно имеют права на жалобу. Руки тряслись, то ли от тех бессмысленных подтягиваний по кирпичным выступам в стенах, то ли от страха. Голова гудела, как пустая кастрюля, по которой с особым садистским старанием били железной ложкой. Но сейчас все боли уходили если не на третий, то хотя бы на второй план, и я становился одним большим слуховым аппаратом. Я не сразу заметил, что уже не могу прислушиваться, и я даже не заметил, как уснул на мягкой кровати, приятно пахнувшей ванилью и чем-то до боли знакомым, но никак не узнаваемым. — Ау, Ау! Я тебя найду... — Услышал я столь знакомы слова даже через сон, но усталость не дала мне даже шагнуть с кровати. Нелепо дернув рукой и ногой, которые были ближе к краю кровати, я, как самый последний пьяница, свалился, но и это не заставило меня встать и бежать в новое место. Будь что будет, не я первый, не я последний лежу на этом призрачном полу...

***

Уже привычно темная улица, по которой я брел, сужалась, но не исчезала. Мои мысли мутными водорослями качались в такт волнам игры. Я устал и потерял надежду, которой даже и не было. Сейчас я шел в единственное место, где мог отдохнуть. Улицы одного городка начали незаметно меняться, я снова свернул в темный переулок, не опасаясь быть убитым каким-нибудь проходимцем. Единственный фонарь на всю улицу и то не горел, но домик, который я так сильно полюбил во времена моей легкой студенческой жизни, узнал сразу же. Я любил приходить сюда вместе с Лизой и сидеть у того окна, в которое я смотрю. Я любил заходить сюда с Петром и выпивать эля. Я любил... Небольшой по сравнению с остальными, он не тянулся к закату, а самодостаточно стоял в положенном месте. Бежевые стены, бирюзовая крыша и тусклый свет из окон приветствовали меня. Я хмыкнул и открыл дверь, знакомые колокольчики колыхнулись о мою макушку, слегка оглушая. Это место я запомнил за прекрасный эль, поджарое мясо и бурные танцы моей молодости. Лавируя между трактирщиком и постоянными мужичками за одним общим для всех столом, я прошел на кухню. Сейчас на ней суетилась лишь пара дам среднего возраста и мужчина преклонных лет. Он был чем-то не доволен, но я не умел читать по губам, поэтому, пройдя мимо него, налил в чистую деревянную кружку самого лучшего эля за всю мою жизнь. Никто не заметил летящей кружки по воздуху, вероятно, она стала такой же как и я, несуществующей для этого Мирка. Присев за самый край единственного в этом помещении стола, я пригубил горький напиток и наконец расслабился. Сейчас меня ничего не волновало, кроме того что, когда опустеет моя кружка, мне придется вставать и идти за новой порцией. Как же неудобно оказалось быть призраком. Мне не было приятно, заходя в чужие квартиры, где хотелось отдохнуть, видеть разные сцены скандалов. Где друзья в порыве злости хватались за оружие. Где молодые семейные пары кричали о разводе. Все это мне встречалось гораздо чаще, чем мирные семейные будни счастливой семьи. Дружных вечеринок, где каждый отдыхал как считал правильным. Но за то время, проведенное в чужих квартирах, я научился ценить размеренность и обыденность жизни, самоуважение друг к другу и наконец полюбил мирную любовь. Наверное, я мог бы сказать, что стал чуть мудрее за все проведенное время здесь, но какой в этом толк?! Когти впились в мое плечо, и я поперхнулся, опрокидывая остаток эля на свои брюки. Я понял, что меня нашли и уже не отпустят, и еще я знал, что мне нужны новые брюки. — Я нашла тебя, друг, — Сказала она, острые коготки примиряюще прошлись по моей шеи и скользнули чуть выше, царапая щеку. — Ты хочешь сказать, что мне пора? — Это был глупый вопрос, но я отчего-то тянул время, мечтая о волшебнике на голубом вертолете. Но чудо все еще не происходило. Где оно спасение, черт возьми?! Заиграла музыка аргентинского танго, я решил ухватиться за этот призрачный хвост удачи. — Танго — это две головы, четыре ноги, и одно сердце... — Ты намекаешь еще на один танец. — Танго — мой самый любимый танец, — Упрямо заявил я. Она пристально пригляделась ко мне, сканируя, как прибор на флюорографии, проверяя меня на ложь. За тем она рассмеялась на весь зал, но, увы, ее смех мог слышать только я. — Я и не думала, что ты так любишь жизнь. Но если тебе так этого хочется...Я давно не танцевала. Почему бы и нет, ты все равно уже не убежишь. Я невольно сглотнул, но страх, уже привычный как сумерки за окном, не заставил меня не протянуть руку партнерше. Рука на талию. Ее насмешливые и интригующие глаза встретились с моими, осторожными и просящими. Я никогда не любил танго и никогда не понимал, почему близость тел в танце называлась страстью. Ее колено на моем бедре, она обхватывает мои плечи и тянется всем телом ко мне. Она дышит прерывисто, совсем забыв, что она уже давно не человек, и ей не нужен воздух. Ее губы касаются моей груди и что-то шепчут. — Зачем ты затеяла эту игру? Ты могла забрать меня в любой момент. — Временами мне становиться скучно, а ты был слишком плохим человеком, которому непростительно везло в жизни, чтобы с тобой не поиграть. — У меня был шанс выжить? Резкое движение, и моя рука крепко держат ее под талией, не давая упасть. — Нет, — Тихий стон, и я резко поднимаю ее, вкладывая в свое движение руки всю свою злость и досаду. — Почему ты лишила меня памяти и возможности все вспомнить? — Ты хороший игрок, который может найти выход, даже когда его нет, — Просто ответила она и, если была бы возможность, пожала бы плечами, но я снова завернул ее в водовороте танца, и ее траурное платье раскрылось, как цветок на рассвете, и заблестело оттенками черного. Я заметил, что у нас появляются зрители, они с ужасом и страхом рассматривали нас. Появившихся из ниоткуда, танцующих безумное танго, которое больше походило на войну, чем на танец. Я поймал ее, крепко держа и делая шаг назад. — Ты хороший танцор, — Похвалила она меня. — Я им был? — Я зацепился еще за одну возможность узнать о себе нечто новое. Она снова засмеялась, но ее смех был более напряжен, чем прежде. — Какой смысл теперь в этих знаниях. В том направлении, в котором мы танцуем, навыки танцора тебе не понадобятся. — Ты не права, — Я краем глаза заметил, что мы уже на главной площади города, в котором я бегал долгое время. — То есть? Ты думаешь, что попадешь в рай? — Она цепко обхватила мои пальцы, но танец не подчинялся ее желанием, и музыка снова заставила ее отпустить мою ладонь. В тот момент я закрутил ее со всем своим мастерством, на которое был способен, вкладывая в движение всю силу, которой только обладал в этом месте. Почувствовав призрачный шанс, я побежал, уже не слушая проклятий в момент ее падения. Я снова убегал. Падал, вставал и бежал снова. Я пытался сбежать от того света, но все равно каждый раз я чувствовал, что упрямо возвращаюсь к ней, как глупый светлячок на свет фонаря. Я знал, что она уже зла и уже не намерена со мной играть ни в какие игры. Но я бежал, видя тень ее косы, отворачивался от нее и убегал снова. Перед мной, за мной, по бокам от меня проезжали огромные серые автобусы, в которые я мог без труда запрыгнуть, но я понимал, что их маршрут идет через то место, из которого я уже никогда не смогу выбраться. Я устал уже на первых двух милях, и паническое осознание того, что мне придется бежать так весь остаток жизни, в надежде проснутся на больничной койке калекой, выдавило из меня протяжный стон. Для себя я понял, что мне нельзя бежать прямо, иначе я снова вернусь к ней. Я развернулся, побежал назад, отдаваясь чуть правее. Пробежав так пару миль, я повторил свой маневр, только уже повернув налево. Я забежал в дом, пробежался по квартирам, и, как сумасшедший, начал дергать за ручки дверей, открывая их и забегая в различные комнаты. Множество картин, маленькие дети, спящие в кроватях, взрослые дети, выпрыгивающие в окна в надежде улизнуть на дискотеку, молодые люди, молча сидевшие в одной комнате и читающие Стивена Кинга, старики и старухи, размышляющие перед телевизором о былом — все это смешалось для меня в одно слово — «жизнь». И пусть те сцены, что я видел, были моими воспоминаниями, но они жили отдельно от всего в своем времени, которое уже никогда не пересечется в одном доме. Я был жаден до жизни и думал, что тоже хочу дожить до преклонных лет и так же рассуждать с моей Катериной о времени, в которое нам посчастливилось постареть. Катерина. Я внезапно для самого себя вспомнил ее. Она моя жена, и у нас есть уже вполне взрослый ребенок, у которого скоро появится своя семья, и никто так не сможет позаботиться о моей Катерине, как я. Это был стимул бежать быстрее, и я, ломая стекла и падая на твердую землю, уже в который раз разбивая колено и локоть, забыл обо всем остальном. Я не замечал уже тех людей и огня, которым они обдавали меня при встрече, я почти ослеп. Тьма и Свет, как краски в палитре, смешались, и я уже не мог разобрать тот город и направление, куда мне нужно бежать. — Константин, очнись! Прощу, — Тихий и заплаканный голос моей Катерины заставил действительно меня очнуться и встать на ноги. Смерть, которой надоело распутывать клубок моих нервов, просто решила усыпить меня. Я хотел бы сказать ей, как это подло, но бежать к ней с этой мыслью было бы большой ошибкой, и я не хотел ее совершать. — Катерина! Я слышу тебя! Помоги мне! — Она не услышала тех слов, я был огорчен, но не на столько, чтобы остановиться и уснуть. Что-то непривычно тяжелое для этого Мира упало на мою грудь, и я рефлекторно посмотрел на себя, но ничего не заметил. Я узнал те пряди жидких волос, щекотавшие мой нос, я услышал слова молитвы, которые шептала она в ухо. Я почти рядом, и у меня есть шанс... Споткнувшись и больно ударившись подбородком, я заметил, что лежу на огромных размеров лестнице. Она была непрочная, сделанная из прозрачного камня. Теперь она шаталась под каждым моим неосторожным шагом. Я крепко ухватился за перила и поднялся на носочки, надеясь увидеть ее конец. Бесполезно. Она могла вести меня куда угодно. Туда, куда стремятся попасть все живущие на Земле, но не я, по крайней мере, не сейчас, и не один. Она могла закончиться в том месте, о котором люди даже боятся думать, и где меня ждала глумливая старуха. Туда я тоже не хотел. Но еще она могла привести меня к моей Катерине, ведь я чувствовал и ее, и ее теплое дыхание на своих щеках, и ее дрожащие ладони, которые старались укутать меня поплотнее в махровое одеяло, которым я был накрыт. — Катерина... Моя Катерина... — Я шептал ее имя, и осторожно, шаг за шагом, поднимался по лестнице вверх, которая накренялась все больше и больше. Вскоре она стала почти вертикальной, но я, повторяя имя своей жены, как полный безумец, позабывший все остальные слова, поднимался, цепко хватаясь за перила. Я заметил свет, почувствовал тепло, которое я успел забыть за все то время, которое пробыл здесь. Острая боль пронзила мою левую ногу, которая стояла на ступеньке ниже, чем правая. Я досадливо оглянулся и посмотрел на женщину, от которой убегал по узким улочкам городка, на короткое время ставшим для меня домом и клеткой. Теперь я не боялся. — Ты проиграла, — Я презрительно посмотрел на нее. Здесь она имела столько же власти, как тень, страшившаяся растаять во тьме, — Твое тщеславие и уверенность в победе дали мне еще несколько лет, чтобы побыть там, куда ты меня не хочешь отпускать. Оставайся же в своем Мире Теней, и жди новую жертву. Прощай! Я сказал, что хотел сказать долгое время, и, вступив на последнюю ступень той лестнице, я упал. Черт, надеюсь, это последний раз, когда я падаю.

***

Яркие лучи солнца, проскальзывающие в щели жалюзей, тихое сопение рядом с моей кроватью, и теплые руки моей Катерины, даже во сне державшие мою потную ладонь, — это было для меня самым лучшим концом, который я мог для себя представить. Я улыбнулся, все еще не веря в то, что наконец могу никуда не бежать и остановиться на месте... Я мог вздремнуть, не боясь когтистой лапы чудовища на моей спине... Я мог дотрагиваться до Катерины, не боясь ошпарить руки в огне... Я больше не был свободен, на мне лежало тысячи обязательств, кредитов и прочей чепухи. И это было прекрасно... Мне надоела та жизнь, в солянке любимых мною ранее городов, где я никому не был нужен... Я мог просто вздохнуть, вдыхая хлорированный запах белья и удушающее облако выхлопных газов, которые я смог учуять даже здесь... — Ты проснулся? — Не веря своим предчувствиям, Катерина одела спавшие во время сна очки. — Да, — Я не смог больше ничего сказать, лишь тихо гаркнуть. Мое горло пересекала железная трубка, которая давала шанс вздохнуть и ощутить себя живым. — Это потом уберут, когда твои способности к регенерации восстановятся. Теперь ты жив. Я больше никогда не отпущу тебя на ту работу. Я боялась. Боялась тебя потерять, как в тот первый день, когда мы только встретились на той улице, лениво скользнули по друг другу взглядом и разошлись,- Она заплакала, и я понял, что она действительно любит меня. Любит, как ребенок конфеты, сладкие и вредные для зубов. Она дорожит мной, как чайка морем, без которого ей не прожить ни дня. Если бы я умер, она никого уже не смогла бы полюбить. Мы были как те два попугая в магазине. Кажется, их называют неразлучниками, и, если умрет один, то от тоски погибнет и второй. Правда ли это, не знаю, но сейчас, я понял, что Я Ей нужен. А Мне нужна Она. Моя Катерина. Я знал это всегда и теперь проклинал те слова до аварии. Развод? Зачем люди вообще придумали такое слово, и зачем я кричал его ей каждый раз, когда мы ссорились. Я хотел облокотиться, обнять ее, сказать, что теперь все хорошо. Что я все понял и тоже счастлив, но моих сил хватило лишь на более сильное пожатие ее пальцев. — Тебе нужно поспать, — утирая слезы старым платком с ее инициалами, она постаралась улыбнуться. — Блокнот, — Зачем спать, когда в тебе такая буря эмоций. Я хотел записать их и потом перечитывать, вспоминая свой побег как долгий кошмар. Я хотел описать все наслаждение и счастье, которое я испытал при первом вздохе в этом Мире. Хотел рассказать о том, что не нужно страшиться чувств. Но мне не дали. Катерина грустно усмехнулась, снова напоминая о моей работе и осторожно, боясь причинить мне боль, поцеловала в лоб, вернее в гипс мотоциклетным шлемом, державшим мою голову в постоянной неудобной позе. Я вздохнул полной грудью, удостоверившись, что все еще жив, и, подчинившись ее желанию, просто для того чтобы сделать ей приятное, уснул. Какая разница, когда я запишу свой сон в альбом...