Красная шапочка vs Волк

КРАСНАЯ ШАПОЧКА ТРИ МЕСЯЦА СПУСТЯ Я до сих пор не смог привыкнуть к изменениям, произошедшим в моей жизни, что теперь по утрам я вижу из окна шумную Москву. Если честно, она на меня давит своей напористостью и бесцеремонностью, всем наплевать друг на друга, все вечно спешат куда-то. По утрам я выдерживаю ежедневную пытку метро – боже, храни питерских метрополитенщиков за малое количество линий и понятность переходов! Но мой новый институт мне нравится, а еще больше нравится возвращаться вечерами в квартиру Волкова, в нашу квартиру, и ждать его. Каждый вечер у меня замирает сердце, когда я слышу звук проворачиваемого ключа в двери. И каждую ночь я не верю, что сильные руки, держащие меня в объятиях, не исчезнут, как сон. Он не говорил мне ничего похожего на признание в любви, но я вижу, что он чертовски рад меня видеть, когда я выхожу встречать его в прихожую, хоть зачастую он уставший и хмурый. Я тоже ничего не говорю Волкову о своих чувствах, но я-то про них знаю. Я знаю, что это и есть то, про что читал в книжках, что представлял, когда мне было шестнадцать. То, что объект моей любви не юная стройная красавица, а взрослый мрачный мужик, ничего не меняет. В апреле мне исполняется двадцать один. Днем я общаюсь с ба по скайпу: она меня поздравляет с полным совершеннолетием и сообщает, что подарок дожидается в моей комнате; что там – она отказывается показать, обещая лишь, что мне понравится, когда я приеду. Я собираюсь на майские домой, Волков обещал, что тоже поедет – у него, конечно, снова дела, и жить он планирует опять в гостинице: "Нас лучше с твоей бабушкой не смешивать – термоядерная реакция может выйти", но это всё меня не пугает. Два мои близких человека обязательно найдут общий язык, что бы там ни было между ними раньше. Волков приходит домой пораньше и целует меня на пороге холодными губами, горькими от никотина: – Поздравляю, именинник! В руках у него маленькая коробочка, но заглянуть в неё не дает: "Потом, позже: я хочу, чтобы ты открыл её за столом". Сговорились, что ли, они с ба! Ворчу под нос, но прохожу за ним в большую кухню, объединенную с гостиной. Стол я уже накрыл, решив не экспериментировать с готовкой – я тот еще кулинар, заказал всё на дом: удобно, а главное не отравишься. Надеюсь. Денег мне дал, конечно, Волков. Мне не нравится, что я живу за его счет, но пока я никакой работы после института найти не могу. Я сделал для Волкова переустановку системы на ноутбуке, и он шутит, что я его личный сисадмин, типа, деньги он дает мне не просто так. С натяжкой, но прокатывает, чтоб не чувствовать себя содержанкой. У Люды я категорически отказался брать деньги. Да и Волков бы меня убил, если б узнал, что ба меня спонсирует. Садимся за стол, Волков открывает бутылку водки, поднимает стопку: – За тебя! Пьем, а он продолжает: – Ты, думаю, успел меня немного узнать, Дэн, но сейчас я хочу рассказать кое-что о себе, что не знает никто. Это важно, если мы планируем жить и дальше вместе. Сразу наливает еще. Ну да, я успел выучить его привычки: "После первой не закусывают", "Между первой и второй перерывчик небольшой", и тому подобные. Что? Если? Почему он сказал "если"? Волков щурится на лампу в люстре и опрокидывает стопку, не закусывая и даже не морщась. Повторяю его действие, но беру стакан с кока-колой, чтоб запить. Мне не нравится его отсутствующий вид, но не лезу с вопросами – уже понял, что это бесполезно. – Расскажу-ка я тебе одну сказку, – губы улыбаются насмешливо, но глаза серьезны. – Жил-был в густом и черном лесу маленький волчонок, он был совсем один и некому было научить его бояться людей с ружьями. Поэтому, однажды, увидев человека, волчонок доверчиво подошел к нему и ткнулся носом в руку. Человек, охотник, рассмеялся и потрепал волчонка по загривку – это была первая ласка в жизни звереныша, до этого он только охотился сам на лягушек и мышей и прятался от других хищников. И глупый волчонок поверил, что охотник не сделает ему плохо. Каждый раз, когда охотник приходил в лес, волчонок подбегал к нему, ласкался и играл. Так продолжалось, пока волчонок не вырос и не стал годен на красивый серый воротник. Охотник не хотел стрелять в волчонка, могла бы пострадать шкура, он решил убить его ножом. Но не учел, что за то время волчонок стал волком – он смог загрызть охотника, хоть и был сам ранен. С тех пор волк никогда не подходил к людям, но и среди себе подобных не смог найти пару: у других волков не было рук, которые умеют так нежно гладить и чесать за ушами. Он жил одинокой жизнью бирюка и злее его не было зверя в лесу. Волков замолчал, затянувшись сигаретой. Я ждал продолжения, но он словно забыл о моем присутствии, глядя сквозь меня. Прождав несколько минут, я все-таки решаюсь спросить: – И? – Что? – он встряхивает головой, словно отгоняет призраков прошлого. – И всё. – А где в твоей сказке про меня? – про то, что его кто-то жестко кинул в жизни, я понял, но разве не для того он начал рассказывать, чтобы прояснить: кто я для него? – А-а-а, да, жил, жил волк, пока не встретил в лесу маленькую потерявшуюся девочку в красной шапочке с корзинкой пирожков, – я краснею, вот ведь ляпнул сдуру как-то про своё прозвище, думал, он уже забыл давно. – Волк хотел сожрать маленькую невинную девочку и забрать пирожки, – краснею еще больше. – Но девочка вдруг погладила волка по свалявшейся шерсти, вытащила репейники из лап и сама угостила пирожками. И старый страшный волк не только не съел Красную шапочку, а лег у ее ног, подставил доверчиво брюхо и стал почти ручным. – Не такой уж ты и старый, – почему-то эта сказка в его исполнении звучит для меня круче, чем объяснение в любви. Волков смеется: – То, что страшный, ты не споришь? С этим не поспоришь. Хоть он и пустил меня в свою жизнь, но иногда я всё равно его побаиваюсь, особенно, когда он приходит домой с таким лицом, словно узнал, что солнце завтра не взойдет. Тогда только моя болтовня разглаживает складку между его бровями, а поцелуй смягчает изгиб губ. Я был прав – я ему необходим. Не представляю, как он жил один. Как не свихнулся быть вечно в напряжении, словно заведенная пружина? – Этот охотник, он кем был? – Одним гондоном, про которого я слишком поздно понял, что он меня использовал. Это было в конце девяностых, тогда уже все, кто поумнее, переводили свой бизнес в легальное русло. Но иногда, чтобы стать законопослушным гражданином, надо кого-то сделать стрелочником, свалив на него все свои грязные делишки. Понимаешь? Киваю: – Он хотел тебя подставить? – Ну почему подставить? – ухмыляется одной стороной рта. – Руки у нас у обоих были по локоть в дерьме. Просто хотел, чтобы отвечал я один, а он бы остался чистеньким. – И как он? А ты что сделал? Волков снова наливает себе и мне: – Он пытался меня грохнуть, но я оказался быстрее. Ты что, плохо слушал сказку? Я его убил. Застываю со стопкой в руке, вглядываясь в такие знакомые светлые глаза – шутит? Понимаю, что нет. Волков снова закуривает, хотя предыдущий окурок он загасил минуту назад. – Я хочу, чтобы ты знал, – не глядя на меня выпивает водку и делает затяжку. – Глупо, конечно. Ни хуя себе! Автоматически опрокидываю стопку в рот, не чувствуя вкуса, и пытаюсь осмыслить то, что сидящий напротив меня человек – убийца. Но он ведь защищался, правда? – Это оттуда у тебя шрам? – Да. Теперь мы оба молчим: я смотрю в его лицо, он глядит в окно, делая нервные частые затяжки. – Мне всё равно, – говорю я тихо и повторяю громче, – слышишь? Мне всё равно! Встаю и подхожу к нему, усаживаясь на колени лицом к лицу: – Ты можешь быть кем угодно, я тебя люблю. Почему-то сказать это вслух оказалось гораздо проще, чем я думал. Волков выдыхает со свистом сквозь сжатые зубы, гасит сигарету и впивается мне в губы. В этом поцелуе всё: и благодарность, и страсть, и любовь. Я все-таки смог добиться его доверия, смог растопить его лед. И остальное мне не важно.