feels

      В чëрных глазах насмешливая и презрительная тишина. Она раздирает внутренности кислотой и душу с корнем вытягивает. Сил терпеть уже давно нет.       От этого липкого и тëмного взгляда бежать хочется со всех ног — скрыться, спрятаться, но нет — Сокджин замирает на месте, почти не дышит и глаз не отводит, принимая и впитывая в себя всë без остатка, а сам давится чернотой и захлëбывается подступающими слезами.       Самых очевидных вещей не замечают чаще всего. Но всего лишь одно неосторожное действие, лишь одно неправильное слово — и Джин проебался перед человеком, перед которым ему проебаться ну совсем никак нельзя. Он только надеется, что никого, кроме него, отдачей не затронет и что так всегда будет — надежда же последней умирает. Продолжает заботиться, оберегать и тонуть, рассыпаясь при этом изнутри на кусочки, которые теми самыми глазами с нескрываемым удовольствием пожираются.       Ломать постепенно Сокджина доставляет нереально, но наблюдать за саморазрушающимся Сокджином, прикладывая к этому самый минимум усилий, подобно вкушению амброзии из кубка, лично поданного самим Зевсом. Отсутствие сопротивления только увеличивает количество оргазмов больного сознания и уменьшает размер песчинок, на которые Сокджин распался и несомненно ещё распадëтся.       Тишина становится криком, презрение — отчаянием, когда кислота внутренности полностью поглотила и собой заменила, корни души выкорчеваны окончательно и в пыль порублены, а от жизни осталось только существование.